Официальный сайт Анна Старобинец
 

Роман «Воля». Часть II. Сентябрь

Главная / Александр Гаррос. «Воля» (кинороман) / Роман «Воля». Часть II. Сентябрь

Часть II. Сентябрь

40.ЭНСК – ИЗОЛЯТОР. СЕРЕДИНА СЕНТЯБРЯ. РАННЕЕ УТРО

В полутьме – хрип, хрусь, хрясь, оторванные - «су!.. ка!.. бля!..» - и брошенные слоги: драка. В «тройнике» - маломестной камере Энского СИЗО – Мел бьется с двумя кавказцами.

«Тройник» на девять шконок – три по три яруса; в реальности в него закатано штук пятнадцать человеческих шпрот. И все шпроты делают вид, что ничего не видят, не слышат, вообще спят. Руконогий бугристый ком из трех потных тел, мата, летающих туда-сюда разбитых кулаков и грязных кроссачей рикошетит по тесному блевотному желобу камеры, херачится об углы и закуклившихся граждан подследственных, сметает чью-то запрещенную правилами распорядка эмалированную миску – она тут же оказывается в руке Мела, с маху рассекает ребром надбровье одному из горцев; треск рвущейся ткани – на мускулистой спине второго джигита оголяется густая корявая синь тюремной тыкухи; миска снова гремит по полу…

ТИТР: Две недели спустя

Бойцы влетают на одну из шконок – по-бильярдному вышибают с нее, как из лузы, шипящего котом владельца.

Мела сзади душит один противник – зажав шею локтевым сгибом, шаря волосатыми пальцами по лицу: порвать рот, выдавить глаз. Второй наскакивает спереди, месит.

Мел, отчаянно сократившись, встречает второго ударом обеих ног, сшибает на пол. Вслепую гвоздит кулаком правой назад – нащупывает табло первого горца, левой старается отодрать от горла его руку.

Пыточное мычание, мучительные позы, слюни, выпученные зенки, кривые пасти, юха: не рукопашная, а «Предчувствие гражданской…» Сальвадора Дали. Второй джигит – с блатным татуажем в полспины, в мокрых лоскутах футболки, - собирается с пола, напрыгивает опять, рвотно хэкая: метелит Мела - в живот, в бока:

- За-арою нах, сука петух блять!.. Щпыс!

Лязгает и распахивается дверь, в «тройник», как впрыснутые под давлением, влетают и раздуваются трое, нет, четверо ментов. Машут дубиналами, как крестьяне на обмолоте. Татуированный корчится на полу в позе эмбриона – его гасят сразу двое. Мел – в крови, судорожно дышащий, - сползает со шконки на пол, еле-еле поднимая разбитые руки, чтобы по-боксерски прикрыть голову (Мела, впрочем, не бьют). Его душитель, перетянутый поперек морды пару раз, пытается было рыпнуться-встать. Молодой мент от души, с оттягом пробивает ему берцем в грудак, вбивает обратно на шконку:

- Лежать бля!.. Ваххабит убит!.. - переводит веселый взгляд на Мела. – Чё, урус, очканул? – подмигивает. – Айда очко мыть.

 

41.ЭНСК – КВАРТИРА ЛЕХИ МАШКАНЦЕВА. РАННЕЕ УТРО

Комната Егора Машканцева. Мощный – «яблочный»? - ноут на столе, ворох распечаток-эскизов (мускулы, торсы, мечи, героические позы), хороший цветной принтер, разлохмаченная обертка от гематогена, колонки, обильные заплаты плакатов на стенах: в основном – с персонажами культовых аниме. «Призрак в доспехах», «Бездомный бог», «Полулюди». Сисястые тяжеловооруженные амазонки на грани хентайного порно, большеокие фитнесс-эльфы с байроническими челками, титанические боевые роботы, фурри...

Школьная форма брошена поверх застеленной кровати. Егор в одних трусах-боксерах стоит перед зеркальной дверцей шкафа. Но смотрит не на себя - внутрь себя: приотвисшая челюсть, сосредоточенно-отсутствующий вид. Правая рука – в труханах. Егор, кажется, тщательно и осторожно ощупывает там что-то.

- Эу, сын, ну скока можно уже?! – зычный голос Лехи из соседней комнаты.

Егор вздрагивает, выдергивает руку из трусов, наводится на резкость.

- Иду! – глядит, наконец, на своего зеркального доппельгангера. Мешковидный, каплеватый. Тюленьи жировые покатости. Алая складка на пузе. Егор нюхает руку, раздраженно отворачивается, начинает натягивать майку.

…В обширной кухне-гостиной, - простор, размах, вид, окна в пол и щедрые рабочие плоскости столов, полный комплект хромовой кулинарной робототехники, фото в рамках, магнитики на царь-холодильнике…  - Леха энергично, с деловитой индустриальной мрачностью закидывает в себя остатки омлета, вливает кофе. Грузный, мощный, телесный – тяжелый сгусток дремлющей энергии, - в почти стерильной дизайнерской квартире майор выглядит не хозяином: посторонним.

Через стол – Галя, его жена: неожиданно миловидная, сухощавая женщина в элегантной бизнес-пижаме; сконцентрирована на своем смартфоне. Вот она тут на месте.

Бормотание радио:

- К местным политическим новостям. Губернское отделение партии «Единая Россия» в преддверии выборов подтвердило выдвижение на новый срок действующего губернатора области Платона Губарева. «Платон Михайлович делом доказал, что…

Хлопает дверь: Егор – одетый и с рюкзаком. Приваливается боком к стене, на которой – фото моложавого Лехи в компании кряжистого пожилого мужика: оба в полицейской форме, только Леха – в капитанской, а приобнимающий его за плечо мужик, тесть, – в генеральской.

- Ну слава те… - Леха отодвигает от себя тарелку и кружку, встает и идет в прихожую.

- Ма? – Егор остается на месте. Галя поднимает от смартфона зрачки, по которым в первый миг еще снуют призрачные мурашки матрицы. – Я свинкой же не болел в детстве?

- Нет… - Галя удивленно откладывает смартфон. - А что, у тебя… Ты чувствуешь себя плохо?

- Нене, я окей вообще. Просто интересно. 

Леха – уже в накинутой куртке, - вопросительно заглядывает из прихожей. Егор послушно идет туда. Галя как будто собирается сказать ему что-то вслед – не говорит, смотрит на Леху. Сухо, с едва различимым сарказмом не в интонации даже, а где-то за ее подкладкой:

- Когда тебя ждать?

- Без понятия, - Леха сдвигается, чтобы пропустить Егора. Дергает плечами, – Поздно.

- Мм. Что так?

- У меня убийство, Галь.

- Мм. Опять убийство? Кошмар.

- Почему опять? То же самое, - Леха поворачивается уходить. Егор, ссутулившись, равнодушно громоздится в дальнем конце обширного холла, перед выходом.

- Этот… Алиев? С рынка?

- Ну, - Леха нетерпеливо постукивает пальцами по ребру двери.

- Так у тебя же… - Галя берет смартфон, - …это дело забрали.

- В смысле?.. – большое, мощное тело Лехи цепенеет от неожиданности.

- А тебе что, товарищ генерал еще не сказал? – Галя с легким сожалеющим осуждением цокает языком и переводит взгляд в телефон. Лицо она по-прежнему держит безупречно.

 

42.ЭНСК. СИЗО – ДОПРОСНАЯ. РАНЕЕ УТРО

Лязгает дверь – двое ментов заводят Вадьку-Мела в комнату. Глаз у Мела заплыл, в уголке губ – сгусток черной крови, на морде несколько пластырей, царапины, карие метки йода. Грабли скованы за спиной. Один из конвоиров кратко копошится там.

- Руки перед собой.

Мел послушно вытягивает руки. Костяшки пальцев неряшливо перебинтованы. Несколько пальцев распухли – перелом, вывих?.. На одном запястье болтаются наручники с вопросительно раззявленным вторым браслетом. Конвоир быстро защелкивает браслет наново, затягивает… - Мел чуть морщится, не глядя. Глядит он в комнату – почти пусто, один стол, три стула, два окна зашторены, в простенке меж окон – фото Путина и Медведева, сцеплены рукопожатием, - и на человека, сидящего за столом и на стуле. Пожилой, одутловато-плешивый дядечка в кургузом пиджачишке под потертым кожаным регланом. Перстень – массивный, но серебряный. Крестик в расстегнутом вороте рубахи. Жалкая щеточка усов. Колхозный бухгалтер, счетовод. Перед Счетоводом на столе – бурый бумажный пакет из Макдоналдса, смятый второй такой же, ошметки упаковок: дядечка с аппетитом дожирает наггетсы, макая в пластиковый наперсток с соусом.

Лязгает дверь – Мел быстро оглядывается: конвоиры вышли.

- Я в курсе, что ты патриот… - Счетовод двигает по столу бурый пакет. – Но мамка твоя сказала – ты чизбургер любишь.

Мел разглядывает Счетовода. Холодно:

- Вы кто такой?

 Тот смотрит на Мела, жуя, вытирая салфеткой пальцы. Вздыхает. Дергает бурый пакет обратно к себе – быстро лезет в него, выкладывает почти суетливо:

- Я тебе два двойных взял, я ж знаю, тут харчи какие… большую колу… ну, картошечку по-деревенски… - ржаво-золотые, осенние дольки картофеля рассыпаются из слишком тесного бумажного кармашка. - …Пирожок вот на десерт… - Счетовод пододвигает по столу картонный пенальчик с фирменной литерой.

Мел сглатывает. Прежним тоном:

- Вас кто послал?

Счетовод замирает, моргает монолитными жучиными глазами. Вдруг напористо:

- Так ты есть будешь, я не понял? А то…. у меня от этой атмосферы… - дергает ручкой с перстнем, - …такой, понимаешь, голод сразу, я как зомби прям, я не то что эту отраву, - снова дергает ручкой - к разложенным на столешнице дарам: два пухлых бургера в бумаге, россыпь остывшей картохи, стакан-поллитра колы с торчащей  толстой трубкой, пирожок, - …я прям тебя сожрал бы!

Мел смотрит на него. Вдруг быстро шагает к столу, ногой резко двигает стул, падает. Сгребает скованными руками пригоршню картофеля по-деревенски – просыпая маслянистые ломтики, запихивает в рот. Жуя, приникает к трубке, шумно всасывает колу. Хватает чизбургер, нетерпеливо обдирает бумажную кожуру, впивается, жадно рвет зубами поролоновый эллипс с оранжевыми прослойками чедера. Счетовод разглядывает его с отеческим умилением.

Раздается – Мел вздрагивает и замирает, - резкий телефонный зуммер. Картонный пенальчик пирожка чуть ползет, вибрируя, по столу, в круглые вырезы сочится голубоватый свет. Мел смотрит на Счетовода. Тот разводит руками. Мел бросает ошметки дабл чизбургера, цапает маркими пальцами пирожковую картонку, раскурочивает. Дешевая звонилка - элементарная «нокия» не то «самсунг». Телефон дребезжит в руке Мела...

 

43.ЭНСК – НАБЕРЕЖНАЯ. РАННЕЕ УТРО

…Звонит: физрук Ярослав пробегает по инерции еще несколько шагов, на ходу доставая трубку из кармана. Останавливается, подносит ко рту (в ушах – заклепки блютуса), переводя дыхание:

- Але?

Ярослав – в плотно облегающем его завидные рельефы красном спорткостюме с эмблемой Сочи-2014, в футуристических беговых кроссовках. На запястье – электронный браслет-пульсомер или недорогие китайские «умные часы». Ярослав стоит посреди утренней Энской набережной. Несколько заколдованных рыбаков-кащеев в плащ-палатках да знакомая нам пара йогов-подсолнухов (по-прежнему в тонких трико, на парапете, развернуты спиной к воде - лицами в сторону подразумеваемого восхода). Больше – никого. Пятьдесят оттенков серого: Большая Вода загрунтована шаровой краской, прихлопнута сверху большим небом оттенка «грязный бетон», силуэт города – как мазутные потеки…

Ярослав в своих алых олимпийских боско-шмотках выглядит тут нарочито: живописный мазок, визуальный акцент.

- Приходи сейчас, - женский голос: хрипловатый, томный.

- Я тут… бегаю.

- А я тут вся голая. Вся мокрая.

Ярослав смотрит на йогов-подсолнухов – словно те могут слышать его собеседницу.

- Ярик?

- Да.

- Я выбросила ключик.

Лицо у Ярослава странное – на нем скорее усталое смирение, чем возбуждение.

- Иду.

 

44.ЭНСК – ЛЕСТНИЧНАЯ КЛЕТКА, КВАРТИРА. РАНЕЕ УТРО

…Ярослав быстро, через две ступеньки, поднимается по лестнице многоквартирного дома (в сетчатой шахте встречным – вниз – курсом проплывает лифт, издавая склочный собачий лай).

Останавливается перед дверью квартиры. Совсем не запыхался, атлет.

Поворачивает ручку, толкает. Не заперто.

Изнутри – из темной квартиры – масала-музыка: медитативная, сладко-пряная субтропическая этника. Ярослав идет через прихожую в комнату. Останавливается на пороге.

В подсвеченной карамельным светом спальне – обширная пустая кровать, как надгробие: на черной простыне – россыпь инструментов из набора юного садиста: плетка-семихвостка, изящный фаллоимитатор, какие-то прищепки… Возле кровати на полу сидит евразийская красавица Нина Тимуровна. На ней черное латексное белье. Глаза наглухо завязаны черной лентой, на нервной великолепной шее – что-то вроде ошейника с грубой пряжкой. Грудь взволнованно вздымается, черешневые губы приоткрыты. Одна рука Нины Тимуровны за запястье пристегнута новенькими блестящими наручниками к грубой чугунной батарее.

- Ярик? Ты?..

Ярослав мгновение медлит – все с теми же сложными щами. Потом, не разуваясь, шагает к Нине.

- Кто это?

Ярослав запускает правую пятерню в волосы Нины. Та замирает под его ладонью, сладострастно-испуганно раздувая ноздри. Ярослав резко сжимает кулак, стягивая гриву Нины, дергает ее голову вбок. Та еле слышно ахает.

- Да… 

Ярослав левой хлещет Нину по щеке – очень, впрочем, аккуратно.

- Да!..

Ярослав бьет еще раз, резче; тут же ухватывает свободный конец, свисающий из пряжки ошейника на горле Нины. Тянет за него. Возбужденно засипев, Нина неприкованной рукой цепляет Ярослава за свисающие завязки спортивных штанов, дергает к себе и тащит алые портки с олимпийской эмблемой вниз.

 

45.ЭНСК – ЭЛИТНАЯ ЗАСТРОЙКА, ПОДЗЕМНЫЙ ГАРАЖ. РАННЕЕ УТРО

Фасетчатый – из дюжины ч\б экранчиков убогого разрешения – монитор охранного видеонаблюдения элитного ЖК.

Через несколько экранчиков сразу – снятый разными камерами с разных углов, - быстро проходит в разных направлениях Леха Машканцев.

Охранник, не глядя на монитор, жрет бутерброд с докторской колбасой.

…Леха, бегло поглядывая на камеры, шагает по затхлым пещерам подземного гаража под своим домом. Автомобили, пустые гнезда разметки, лужи, следы протекторов, неровные бетонные стены, неряшливо намалеванные синей краской стрелки-указатели.

Леха бодрым деловым шагом заходит за джип – здоровенный, густо замызганный ниже ватерлинии. Щелкает выкидухой (выпрастывается тонкий язычок змеиного лезвия). Несколько раз ковырнув в замочке, откидывает инсультно-багровую дверцу пожарного шкафчика. Шарит там, извлекает плотный треугольный целлофановый сверток, перехваченный бурым скотчем.

…Падает за руль «форестера», кидает сверток на соседнее сиденье. Глядит на сверток, поворачивая ключ. Вдруг резко спихивает его с сиденья на пол.

…Ползет вверх шлагбаум – «форестер» выныривает из гаража, выруливает на улочку меж скребущих низкое матовое небо жилых зиккуратов, газует.

 

46.ЭНСК - КВАРТИРА НИНЫ. УТРО

Нина на полу, пристегнутая одной рукой к батарее. Только теперь она совсем голая (эротические латексные детали раскиданы по паркету вперемешку с одеждой Ярослава) и курит тонкую сигарету. Ярослав, тоже голый, – рядом, на краю кровати, в напряженной (локти - в колени, челюсть - в ладони; роденовский мыслитель думает о неприятном) позе.

- Тут когда вообще топить начинают? – Нина трогает чугунный баллон батареи ладошкой пристегнутой руки. Ярослав, вздрогнув (от неожиданности вопроса?), смотрит на Нину. После паузы:

- Может, нам в следующий раз, ну… как-то по-простому попробовать? А то меня этот… экстрим… понимаешь, заводит как бы слишком… сразу кончаю...

Нина равнодушно пожимает красивыми плечами.

- Ты же… - осторожно, - не успела, да?

Нина с ленцой переводит взгляд на Ярослава; тот быстро отдергивает свой – и утыкается им прямо в фаллоимитатор, валяющийся на кровати; снова отдергивает...

- Ну… извини.

Нина фыркает, пальцами красивой ноги подтягивает пепельницу-ракушку, давит бычок. Деловито, шевельнув-звякнув прикованной рукой:

- Дай ключ.

- Ага. А где он?

- Ну я не знаю. Я ж его выбросила.

- Куда выбросила?.. – Ярослав привстает, озирается.

- Ну откуда я знаю куда. На пол.

- Ну хоть в какую сторону?

- Да я не знаю! – Нина раздраженно встряхивает свободной узкой ладонью. – В любую.

Мускулистый, литой Ярослав семенит вокруг кровати, как вынюхивающая легавая. Нина смотрит на него. Мрачнеет.

- Нин, чё-то я не вижу его нигде.

- Под кроватью посмотри.

Ярослав послушно рушится на колени, распластывается, заглядывает. Кряхтя, метет рукой.

- Нашел? – Нина, с надеждой.

- Слуш, ну его нет тут нигде.

- Что значит – нет?

- Ну нет и всё.

- Он что, по-твоему, – ножки отрастил и убежал? Как в «Гарри Поттере»? – Нина снова дергает прикованной кистью, лязгает браслетом о трубу конвектора, смотрит на наручники как-то по-новому, оценивающе. Смотрит на разогнувшегося Ярослава. – Ярик?.. Я так опоздаю вообще.

Ярослав облизывает губы.

- Нин, ну это ж не я его бросил…

- Блядь! – Нина нервно лязгает браслетом. Ярослав с сомнением разглядывает никелированную восьмерку:

- Может, у тебя кусачки есть какие-нибудь? Не знаю, клещи… кузнечные?..

Нина смотрит на атлета уничижительно. Нежным ядовитым голосом:

- Зажимы для сосков тебя устроят?

 

47.ЭНСК – КВАРТИРА И ДОМ ЯНА. УТРО

Заводная – в обоих смыслах: бодрая - и механическая, как из шарманки, - мелодия. Раскручивается, самоподзаводится…

Ян открывает глаза. Белый потолок. Если долго глядеть, становятся видны тонкие трещинки.

Но Ян не глядит долго. Рывком садится, сбрасывает одеяло. Он в одних трусах. На торсе – бросовый бисер пота. Сидит на диване – так и не разложенном, не освобожденном даже от чехла, небрежно застеленном поверх.

Вообще в комнате почти ничего не изменилось: та же нежилая мебель в светлых коконах. Только на столе - ворох бумаг, ноутбук, эквилибр наваленных башней книг и альбомов; да на полу – пара-тройка картонных ящиков, катушки скотча, одинокий хипстерский кед; да на подоконнике – кривая пирамида снятых со стен картин и фото в рамках.

Ян тычет пальцем в телефон, пресекает будильник. Встает. Глядит на свою левую, в кулак сжатую руку. Не без труда размыкает скрюченные пальцы.

На ладони – крошечный гипсовый слоник. Ян подносит его – к лицу…

…Подносит ко рту дымящуюся кружку. Ян – на том же месте, в той же позе, только одет - и в левой кружка черного крепкого кофе. На столе, помимо бумаг – ополовиненный литровый френч-пресс, еще кружка. Ян делает глоток. Вокруг кипит жизнь. Хмуро-деловитые грузчики, человек пять, покряхтывая и перекидываясь скомканными междометиями, освобождают квартиру от зачехленной мебели.

 Волокут диван.

(Ян отхлебывает)…

Тащат шкаф.

(Ян садится за стол)…

- Это тоже? – бригадир грузчиков – стоит над Яном, постукивает по столу.

- Да, конечно, - Ян быстро встает, рефлекторно ставит кружку на столешницу, тут же – под снисходительным взглядом бригадира, - хватает обратно, и еще вторую кружку, и френч-пресс… быстро шагает к подоконнику, ставит кружки и кофейник… к столу – сметает, торопясь, со столешницы стопку альбомов в пододвинутый ногой картонный ящик… один альбом ударяется о край ящика, падает на пол, раскрывается – черно-белые фото советских застойных лет, какие-то молодые мужчины и женщины…

…Разъезжаются створки лифта. Красавица Нина Тимуровна (плащик, газовый шарфик, сложно заколотые пряди тяжелых иссиня-черных волос) шагает на лестничную клетку. Там – физкультурной пирамидой – стулья, ящики. Из приоткрытой двери квартиры слева тяжелым кошачьим взглядом глядит пожилая тетка в халате. Встретив взгляд Нины, сплевывает и захлопывает дверь. Поведя бровью, Нина шагает к двери справа. Стукнув разок в дверь, толкает, ступает внутрь. Тут же уворачивается от пары грузчиков, со страшной натугой волокущих через прихожую старинное трюмо с кривыми артрозными лапами. Перешагивая через валяющиеся предметы, Нина входит в гостиную. В гостиной из обстановки - только зачехленное пианино с шеренгой слоников на крышке. Ян сидит на подоконнике, листает альбом. Улыбается подходящей Нине.

- Вы что, переезжаете?

- Просто партийная чистка, - Ян делает глоток из кружки.

- Скорее уж - репрессии, - Нина озирается, скидывая плащик; под ним обтягивающее темное платье чуть выше колена. – Большой террор.

- Очень много лишних вещей, Нин.

- Практически все? - не без иронии; бросает свернутый плащик на подоконник.

Ян пожимает плечами. Спохватившись, оборачивается к подоконнику, роняет туда раскрытый альбом, берется за френч-пресс:

- Кофе? – ответный кивок; Ян наливает. Переняв кружку, изгибая долгую шею, Нина заглядывает в альбом: парное фото м/ж, видный брутальный М – и интересная, фигуристая Ж, оба в полевом «тропическом» прикиде с рюкзаками.

- А это?..

- Мои родители, - Ян перелистывает страницу: те же М и Ж – с мальчиком лет семи в костюмчике-матроске. – Вот еще - плюс я.

- А они сейчас?.. – Нина снова грамотно обрывает вопрос.

- Умерли, - Ян криво усмехается. – Погибли.

- Ужас какой.

- Давно. В восемьдесят седьмом. Разбились на вертолете… Они археологи… были… - Ян вертит в руках кружку… дергается на звук дробного падения: грузчики ухватили за бока пианино (со снятым уже чехлом), сместили – на пол хлынули гипсовые слоники: - Э!.. Это не надо, нет!.. 

- Сказали же всё выносить, - грузчик, недовольно.

- Всё кроме этого.

Грузчики неохотно, словно Ян обидел их или расстроил, отступаются от пианино. Ян, присев на корточки, собирает рассеянных слоников – будто черничник ощипывает. Нина неслышно подходит сзади. Смотрит на пианино, на привинченную к его боку латунную табличку.

- Стэйнвей энд санз… Тыща девятьсот тринадцатый… Ничего себе. Настоящее?

- Вероятно, - Ян, снизу.

- Так оно ж, наверно, кучу денег стоит? – Нина откидывает крышку пианино. – А вы тогда, Ян, получаетесь завидный жених. Миллионщик...

Проводит тонким пальцем по клавишам, извлекая нарастающий звук.

- От-т черти! - Ян распрямляется с пригоршней слоников; выцепляет одного – скорей, половинку; бок у слоника отколот, отсутствует.

Шарит глазами по полу.

В дверях – бригадир грузчиков:

- Ну мы всё, свободны тогда?

- Конечно, - Ян, не глядя на бригадира.

Нина вдруг шагает вбок, нагибается (платье готовно-бесстыдно облегает фигуру – очень тонкая талия, контрастно-округлые бедра, тяжело мотнувшаяся грудь). Протягивает Яну отколотый бок слоника:

- Вот.  

- Ну вы зоркая, - Ян не берет осколок из пальцев Нины, а, придержав ее кисть, стыкует к осколку остальную гипсовую тушку.

- Можно склеить. Сейчас такой клей делают – всё берет намертво… - Нина улыбается Яну, он – ей, ответно… Видит красно-сиреневую полоску на запястье Нины.

- Это что? – касается пальцем.

- След от наручников, - улыбка Нины становится шире.

- Вас что, сегодня арестовывали?

Нина, склонившись к Яну, доверительно:

- Нет, я просто иногда практикую БДСМ.

Полсекунды Ян оторопело смотрит на Нину. Потом оба ржут.

 

48.ЭНСК – СТОЯНКА У ДОМА ПРАВИТЕЛЬСТВА. УТРО

Валентин Зельцер, высокий, черногривый, красивый – легчайшее, тонкорунное пальто, безупречные костюм-галстук-сорочка-ботинки, кожаный бювар под мышкой, - быстро выходит из боковой, служебной двери энского Дома Правительства (монументально-гранитный советский дзот: наверняка бывший обком, ныне цитадель Реальной Власти, Губернатора & Ко).

Быстро ссыпается по ступенькам к опушенной голубыми елями ведомственной стоянке. Быстро шагает вдоль черного лакового строя представительских супергробов. На ходу тянет руку с брелоком-ключом, жмет на мерседесовскую трехпалую звезду. Ойкает сигнализация…

Валентин замедляет шаг.

Выезд его черному «гелендвагену» перекрыл «субару-форестер». Хозяин «форестера» привычно примостился на капоте своей тачки, смачно трескает семки из газетного треугольного кулька, далеко, с форсом сплевывая шелуху.

- Будешь? – щурится, протягивает кулек Валентину.

- Убери свою маслобойку.

- Нет уж, ты угостись, - Машканцев настойчиво встряхивает кульком.

- Ну все, Муха, ты монстр психологии, - Зельцер приваливается к капоту своего «гелика», бювар кидает на капот, вскидывает ладони – «сдаюсь!». – Мой внутренний маменькин сынок уже обоссался прямо от ужаса перед твоим внутренним гопником. Давай теперь к делу, я реально тороплюсь.

- Кул, - Леха, не вставая, упирает в капот кулаки, перекидывает свою тушу поближе к Валентину. Сплевывает черные скорлупки в район оксфордских ботинок визави, кидает в пасть еще. – С убийства Алиева нахуя меня дернули?

- Спроси тестя.

- Уже спросил.

- И?..

- И товарищ генерал сказамши мне, что ихняя дочь… и законная моя супружница Галина Юрьна… уже неоднократно им жаловались на дефицит меня у домашнего очага. И, стало быть, в награду за образцовое раскрытие по горячим следам они, товарищ генерал, настоятельно мне указывают взять две недели отпуску и следовать на хер в Крым… покуда на полуострове русской славы бархатный сезон… - Леха, вещавший несколько невнятно, расстреливает целую очередь семечных зарядов в квадрат базирования ботинок собеседника.

- Золотые его слова, - Валентин чуть отодвигает ногу; доброжелателен и непроницаем.

-…Но поскоку, ты же знаешь, я сука упертый, - теперь уже Леха приподнимает со значением свой корявый, жесткий перст, сует его Валентину почти под нос, - то товарищ генерал также сознамшись буквально под пытками, что пожелание убедительное меня  снять с дела им спустили с самого губернского верху, - Леха, потыкав перстом в указанном направлении, лезет в кулек, выгребает еще семок, лущит. – Прикинь, да?..

- Засада со стариками, - Валентин, задумчиво. – Язык за вставными зубами херово держится.

- Зельц, ты мне мои не заговаривай, они настоящие у меня, - бросает Леха вдруг резко; скалится, демонстрируя крупные желтоватые резцы; смотрит на Валентина прямо и жестко, вовсе даже без юмора.

- Муха, чего лично ты лично от меня хочешь?

- Мозг мой не еби.

- Окей, - Валентин хлопает по капоту «гелика». – У губер-губера, как ты знаешь, выборы через три дня.

-  И чё ему – избиратели предъявят, если у меня дело не отобрать?

- Избиратель у нас, - Валентин, усмехнувшись (мол, шутку юмора оценил), повторяет Лехин тычок кверху указательным пальцем, - любит, чтоб к выборам все было четко. Под полным контролем.

- Зельц, сука, у меня когда-то было не под контролем?

Валентин медлит, барабанит по капоту музыкальными длинными пальцами.

- Муха, у тебя по делу главный фигурант – Фасолькин сын.

- Почему главный…

- Вот! – Валентин театрально хлопает в ладоши. – Видишь? Уже началось.

- Хули началось, я просто букву закона чту.

- А в администрации, - Валентин отталкивается задом от капота, - сейчас, напротив, очень озабочены духом… - разглядывает набыченного Леху; кладет ему руку на плечо - мягче, доверительней: - Слушай, Лешк, ну я понимаю тебя. Все нормально с пацаном будет, просто папа страхуется, ему щас сюрпризы не нужны… Если пацан сам залупаться не начнет – получит ниже нижнего, выйдет через год. Выводы сделает.

- И где гарантии?

Секунду Валентин разглядывает Леху, потом начинает ржать.

- Тебе, может, расписку накатать, а? – тычет Машканцева в плечо кулаком.

- Зельц, мне это всё не нравится ни хуя, - Леха, упрямо.

Валентин обрывает смех.

- Серьезно? – пожимает плечами. - Учи английский.

Обходит капот «гелика», берется за ручку.

- Заболтался я с тобой, Муха.

Леха мрачно глядит на Валентина. Нехотя сползает с капота, падает за руль «субару». Заводится. Валентин, возложив локоть на крышу «гелендвагена», наблюдает за его действиями. Боковое стекло «форестера» с водительской стороны ползет вниз. Леха высовывает руку с кульком, глядя на Валентина, поворачивает ее: семечки сыплются на асфальт, рикошетят как черные блохи.

- Ну и чё намусорил?

- Захотелось, - Леха смотрит на Валентина с вызовом.

- Вот, блядь, все вы, герои, такие, - Валентин распахивает дверцу. – Круто папе поднасрал, да? - садится за руль, чуть высовывается. – А подтирать - таджику! - тычет рукой вбок, где по краю стоянки бредет вялый гастер в оранжевой робе.

....«Форестер» сдает назад. «Гелендваген», ускоряясь, выворачивает из ряда.

 

49.ЭНСК – ЛИЦЕЙ, ТУАЛЕТ. УТРО

Ванька Мельник – в дальнем конце школьного сортира: спиной к двери, лицом в приотворенное высокое (на уровне подбородка) оконце: задумчиво смолит, глубоко затягиваясь. Какой-то среднеклассник, опасливо косясь на широкую Ванькину спину, отливает в писсуар.

Дверь распахивается, шарахает ручкой о кафель (там, разумеется, вмятина с разбегающимися радиальными щупальцами трещин). Ванька не реагирует (только среднеклассник дергается и принимается нервно заправлять хозяйство в штаны). В сортир влетает довольный Петрик. Не один: с ним Аслан Тамилмирзоев. Шея рыжего хоббита небрежно зажата у Петрика под мышкой; низенькому Аслану при этом даже не приходится нагибаться – кабы не наоборот, кабы не на цыпочках семенить; хоббит беспорядочно взмахивает руками, пытаясь освободиться; Петрик не обращает на эти дерганья ни малейшего внимания.

- Вано, цени, я чё притаранил… Кыш! – это среднекласснику, тот порскает вдоль стенки и в дверь; Петрик ловко захлопывает дверь пяткой, приваливается, блокируя вход, без усилия мечет из-под мышки навстречу обернувшемуся Ваньке Аслана: – Полумуж не нужен? Недорого!

Аслан еле тормозит, чтоб не воткнуться в Ваньку, часто дышит, таращится дико и с опаской. Ванька разглядывает его, тушит бычок о кафель, не глядя, выкидывает за плечо - метко в оконную щель.

- Ты… говорил вчера… что правильно брата посадили? А надо было ваще завалить?..

Аслан молчит, облизывает губы.

- Э, бля, пехотинец Путина! – Петрик, оттолкнувшись спиной от двери, делает ленивое движение; хоббиту прилетает несильный – чисто взбодрить, - поджопник.

- Слушай, Вань…

- Говорил или нет? – у Ваньки вид почти сонный.

- Слушай, - хоббит решается, набычившись: - Твой брат вапще человека замочил!

Ванька без паузы, стремительно и сильно, пробивает Аслану правой в низ живота. Хоббит, хэкнув и задохнувшись, съеживается, прихватывает ушибленное, сдувается внутрь себя, оседает на колени. Кашляет. Ванька, не глядя, огибает его, шагает к двери – Петрик отстраняется, - выходит. Петрик, поглядев вслед Ваньке в легкой растерянности, затворяет дверь. Скептически глядит на Аслана. Тот покачивается, сипит. Снова кашляет.

- Вдох-выдох, вдох-выдох! – Петрик, лыбясь, обходит хоббита, любуется.

- Убью… тварь…

- Так держать! – Петрик треплет Аслана по щечке. – Ланнистеры всегда платят свои долги! – вдруг нагибается, доверительно. – Слышь, а правда что у карликов болт… - резко хлопает себя ладонью по локтевому сгибу эрегированной левой, - от такой? Проверим?.. – не дождавшись быстрого ответа, вдруг лезет скукоженному Аслану в боковой карман штанов. – Ну-ка, ну-ка… ого!.. - хоббит слабо дергается, но Петрик без труда извлекает из его штанины мобильник; с клоунским разочарованием: - Ууу… не ого, а ключ от собора… - давит кнопку, снимая блок, дергает пальцем поперек экрана, тычет в него, радостно гримасничая. Разворачивается, поднимает телефон в вытянутой руке – камера включена в режиме селфи, на экранчике – сверху вниз – сам Петрик и Аслан на коленях: - Полумуж, мазафака, смайл бля! – хватает хоббита за волосы и заставляет поднять перекошенную физиономию; щелкает камерой раз, другой. Отпускает Аслана, с брезгливой гримасой обтирает ладонь об его пиджак, разглядывает в телефоне результат, ухмыляясь.

- …И тебя… убью… - сипит хоббит снизу, глядит с ненавистью.

- То, что мертво, умереть не может! – Петрик подмигивает, ржет. И демонстративно роняет телефон. От удара о плитку пола тот брызжет в разные стороны, разъявшись на составные части. – Иншалла!

Аслан подрагивающими руками собирает фрагменты мобильного. Петрик, насвистывая, выходит.

 

 50.ЭНСК – ВОЗЛЕ ЛИЦЕЯ. УТРО

Автомобиль Нины – виктимный «ниссан микра» - останавливается у тротуара напротив калитки Энского лицея. Ян берется за ручку дверцы, церемонно:

- Нина Тимуровна. Спасибо за доставку.

Открывает.

- Это вам спасибо за кофе, - Нина смотрит в глаза, улыбается сочными губами. – А я, между прочим, по-турецки варю. В песке. Хотите – тоже угощу?

- С удовольствием! – продолжая смотреть на Нину, ставит одну ногу на асфальт.

- Хоть сегодня вечером… Или вы по вечерам кофе не пьете?

- Еще как пью.

Сзади нетерпеливо гудят. Ян быстро выбирается из машины, успокаивающе выставив ладонь – щас-щас! - захлопывает дверцу. «Микра» тут же трогается.

 

51.ЭНСК – ЛИЦЕЙ, КОРИДОР. УТРО

Яна Левашова – с толстой книжкой на подоконнике. В паре метров Лиза Тимакова – прохаживается журавликом, красиво ставя красивые ножки, что-то тихо бормочет в мобильный. Яна вскидывает ладошку: Ян Неверов, приветственно помахивая рукой, быстро проходит по перпендикулярному коридору. Яна чуть улыбается.

- Левашова, бабла дай.

Яна вздрагивает: Кристина Цой, девочка-ртуть. Жует жвачку, висит на плече довольного могучего Петрика, глазки живые, искрящиеся, смешливые, наглые.

- Сколько нужно?

- Тыщ двести? - Кристина лыбится, раскачивается, используя Петрика как ось, опору и скрепу.

Яна смотрит на одноклассницу непонимающе.

- Ну хоть стописят!

- Кристи, тебе чё, голову надуло?

Цой весело фыркает:

- Да чё ты жидишься, золушка, блядь. У тебя ж тринадцать лямов зелени на счетах.

- Чего?..

Кристина ржет, закладывает пируэт вокруг Петрика, увлекая того за собой. Осклабленный Петрик, разворачиваясь, успевает развести в сторону Яны руками, - мол, я-то чё, я ничё. Кристина, прихватив Петрика за талию, уводит. Яна оторопело глядит им вслед, захлопнув книгу: «Петли истории» Яна Неверова. Переводит взгляд на Лизу – та как раз закончила трындеть, деловито похлопывает смартфоном по ладони.

- Ли-ис… Чего с ней?

Лиза секунду разглядывает Яну.

- Ты чё, не смотрела?

- Что - не смотрела? – Яна хмурится.

Лиза скептически морщится.

- Янк, забей. Ну нах...

- Стоп, - Яна спрыгивает с подоконника. – Колись давай.

 

52.ЭНСК – ЛИЦЕЙ, БАЛКОН НАД СПОРТЗАЛОМ. УТРО

Балкон над спортзалом – импровизированный склад; пыль запуталась в редких белесых прядях света; маты как жухлые оладьи - масленичной грудой; волосатые канатные бухты; боксерские груши с ватными грыжами; черный стрелковый фас, располосованный концентрически и продырявленный во многих местах…

Глухо – из другого мира - трезвонит школьный звонок.

На балкон входит Яна. Осунувшаяся, строгая, целеустремленная. В руке смартфон. Зыркает: никого. Подходит к широким перилам, зыркает еще: желтушные лакированные доски пола, разметка, футбольные ворота, баскетбольные щиты, свисают с потолка к кожистым козлам ворсистые лианы-канаты, посреди зала одинокий борцовский манекен раскинул короткие ласты, как застреленный пингвин.

Малокровные лучи осеннего утра нехотя вливаются в высокие окна. Гулкий пустой спортзал странно похож на храм.

Яна падает на стопку матов, скрещивает по-турецки ноги. Нажимает стрелку-play на экране телефона, в другой руке у Яны – наушники. Что там, в смартфоне – не видно, он лишь отбрасывает цветные блики на лицо Яны: то голубой, то алый, то желтый... – то вдруг глубокая синяя тень. Зато голос слышно хорошо – мужской, нарочито-нахрапистый, с турбонаддувом; словно говорящий попутно борется с мощной отрыжкой.

- Путь Левши! Из авторитетных предпринимателей лихих девяностых – в политики губернского масштаба! Из единороссов – в оппозиционеры! Из мэров – в постояльцы Лефортово!.. Сегодня ровно год, как Евгений Левашов сменил кресло демократически избранного городского головы на нары в столичном следственном изоляторе. По версии следствия, бывший мэр Левашов виновен в вымогательстве взяток, отмывании денег, создании коррупционных схем и прямом воровстве из городского бюджета. Работа правоохранительных органов привычно осложняется тем, что региональный олигарх Левашов, влиятельный делец по прозвищу Левша, политик и меценат, на поверку оказался формально нищим. Все основные его бизнес-активы, такие, как сеть дисконт-маркетов «Полушка», записаны – кто б сомневался! – на супругу, домохозяйку Александру Левашову-Лифшиц. А кое-что из имущества, в обход законов, и вовсе на несовершеннолетнюю старшую дочь Яну. Недаром она даже в школу ездит на джипе в сопровождении телохранителей... Однако нам, похоже, удалось приоткрыть завесу тайны над коммерческими схемами опального мэра и его семейства. Далее в программе «Чертова дюжина»: хранители общака! Эксклюзивное расследование – как тринадцать миллионов у-е бесследно канули в городе Энске, чтобы всплыть в карибских офшорах и осесть на счетах лондонских банков!..

Лицо Яны – обычно такое живое, ярко-изменчивое, - застыло; кажется сейчас почти одутловатым, очищенным от эмоций. Яна, будто только сейчас вспомнив, очень аккуратно сует в разъем телефона металлическую тычинку провода, в уши – поролоновые соцветия динамиков.

Смотрит с равнодушно-сонным видом.

Игра света и тени на ее лице продолжается – теперь беззвучно.

 

53.ЭНСК – РЕСТОРАН. УТРО

Пустой ресторанный зал – некрашеное дерево, связки сушеных трав и канатные морские узлы в простенках, просторные дачные окна - и кипение чуть подзолоченных лиственных волн вовне, на ветру; тишина, сине-белая клетка полотняных скатертей, средиземноморский вольный дух.

За столиком у окна - Александра Ефимовна Левашова-Лифшиц, Ася: коротко стриженая спортивная блондинка 30+ почти мальчикового узкобедрого кроя, но с отчетливым бюстом, очень французское лицо – ноль косметики, натуральная цветущая нежность, тоже немного ретро, немного шестидесятые, хотя и чуть погрубее, пожестче, чем у дочки Яны.

Перед Асей – тощая картонная папочка, большая глубокая тарелка, средняя плоская тарелка, крохотная плошка. Ася неторопливо, с наслаждением ест мидий: пальчиками берет черную похабную раковину (иногда – с лобковой волосней водорослей) из груды в большой тарелке, абортирует рыжего моллюска крохотной вилочкой, макает в плошку с соусом, кидает выхолощенные створки на среднюю тарелку, проникновенно жует тварь. Кубический телохранитель скучает за стойкой на табурете. Больше никого – но появляется Валентин: падает на стул напротив Аси.

- Альсанн Ефимовна.

- Валентин Петрович.

Материализуется девочка-официантка; Валентин отвергает комплект разноформатных меню вежливым котовьим жестом:

- Пожалста, двойной эспрессо, и поскорей.

- Спешите? – Ася отправляет в нежный жемчужно-розовый рот новую мидию.

- Дважды спешу, - Валентин демонстрирует улыбку. Ждет немножко… - Вы изучили предложение моих партнеров?

Ася тщательно жует, глотает, приспустив веки.

- Нет.

- В смысле – не изучали?

- В смысле – ответ отрицательный.

Официантка приносит чашечку, ставит у локтя Валентина. Тот берет ее, нюхает.

- Можно узнать – почему?

Пробует кофе.

- Не вижу повода продавать растущий бизнес. Особенно – за… - Ася приподнимает взгляд и вилочку, дирижирует ей возле уха, словно считает в уме, - …примерно одну девятую реальной стоимости.

Валентин опрокидывает эспрессо в себя. Помолчав, глядя на Асю (та уже занимается очередной мидией):

- Телевизор вы не включали сегодня? Вторую кнопку?

- Включала.

- И как?

- Уморительно.

Валентин постукивает пустой фарфоровой скорлупкой о блюдечко. Проникновенно:

- Асенька… Ты правда, что ли, не понимаешь, что тебе де-факто уже, по сути, нечего продавать? А де-юре – это просто вопрос небольшого времени? И хорошо, если у тебя… и у детей… просто всё заберут… А не упекут тебя… к Женьке. Знаешь, я даже прямо поражен благородством… моих партнеров. Которые буквально час назад, на фоне этих вот… сюжетов… на федеральном канале… подтвердили по деньгам свое предложение.

- Благородство да, - мелодично отзывается Ася. – Прямо поражает.

Пауза. Валентин вздыхает.

- Ну - я поеду, наверное.

Обозначает зародыш движения – встать.

- Конечно. Только глянь секундочку, - Ася пододвигает катонную папочку к Валентину. Тот берет, раскрывает. Секунду смотрит - непонимающе. Потом хмурится. Лицо каменеет. Ася орудует вилочкой. Протягивает ее – с насаженной оранжевой непристойностью – Валентину:

- Точно не хочешь? Свежие, с Иль-де-Ре. Говорят, на потенцию прямо волшебно влияют.

- Спасибо, - Валентин мрачно листает содержимое папки. – У меня и так… - поднимает взгляд на Асю: - И где ты это взяла? Эту… грязную ложь?

- Ну как хочешь, - Асины губы нежно снимают мидию с вилочки.

- Ась?

- Я думаю, - Ася мелодично постукивает вилочкой по тарелке, вдумчиво жует, - твоим партнерам стоит внимательно изучить эту грязную ложь. Мне кажется, она может серьезно скорректировать их предложение по цене. Может быть, раз даже в… девять? – делает гримаску – будто ее прямо сейчас посетила интересная мысль: - Слушай, мне даже кажется, эта грязная ложь – она и Женьке может помочь, ну, как минимум… не знаю… изменить меру пресечения?..

- Давай разводить темы как-то, - Валентин мрачно захлопывает папку. – Как-то чтобы реалистично. Мои партнеры, знаешь, они… не могут давить на следственные органы.

- Ага, - Ася лучезарно улыбается, тянется за новой мидией. – Только на причинные.

 

54.ЭНСК – СИЗО. УТРО

Плоское, на элементарную камеру снятое видео – прибитые цвета, глухой звук, таймер в углу экрана. В кадре – Вадим Мельник, Мел: заплывший глаз, царапины, разводы йода. Приторможенность – несколько секунд насупленный Мел просто смотрит куда-то чуть вбок от объектива, потом вздрагивает, начинает говорить:

- Я, Мельник Вадим Робертович, девятьсот девяносто пятого года рождения, хочу сделать заявление…

Мужской голос:

- Блядь, ты чё – ТАСС, что ли? Давай заново.

Мгновенная судорога кадра. Отсчет опять с нуля. Тот же Мел – тем же казенным голосом, глядя чуть вбок и вверх:

- Я, Мельник Вадим, тыща девятьсот девяносто пятого года, хочу дать признательные показания, явку с повинной. А именно, что я в ночь с тридцать первого ноль восьмого на ноль первого ноль девятого… в ночном клубе «Кошкин дом»… стрелял в бизнесмена азербайджанца Саяфа Алиева из револьвера системы наган. Произвел два выстрела… боевыми патронами…

Теткинский, климактерически-недовольный, голос:

- То есть это было умышленное убийство?

- Нет, я… - Мел чуть запинается, морщится. – Я действовал сознательно. Однако будучи под принуждением… как жертва шантажа.

- Шантажа с чьей стороны?

- Со стороны человека, который оказал на меня давление с целью… чтоб я произвел выстрелы в Саяфа Алиева на поражение… В ходе нашей акции, которая с точки зрения моих товарищей имела политические цели, за патриотизм, а не для причинения смертельного вреда… В противном случае этот человек угрожал посадить меня в тюрьму по обвинению…. ложному… в сбыте наркотиков, а также угрожал жизни и здоровью моей семьи… матери и несовершеннолетнего брата.

- Что это за человек?

- Он мне назвался как Сергей Сергеевич.

 - То есть вы его не знали до этого?

- Нет… - взгляд Мела перемещается на другой фланг, минуя зрачок камеры. – Этот человек раньше мне не был знаком.

- И что – вот он вам просто стал угрожать? А вы ему поверили?

- Нет, не просто. Он свои угрозы также обосновал.

- Как именно обосновал?

- Он представился как представитель Левши. Как бы доверенное лицо.

- Подследственный, выражайтесь яснее. Чей представитель?

- Левашова Евгения Тихоновича.

- Бывшего мэра?

- Ну да.

- Вы смогли бы опознать этого человека? Сергей Сергеича?

Мел, будто глубоко задумавшись и не слыша, отворачивает голову в сторону.

- Гражданин Мельник?

Не реагирует.

Мужской голос:

- В камеру смотри!

- Тут везде камера, - Мел, наконец, прямо и тяжело глядит в объектив.

- Подследственный, вы сможете опознать этого человека? – женский голос, механически-раздраженно.

- Так точно… - Мел морщится; после паузы. – Позвонить уже дайте, а!..

 

55.ЭНСК – НАПРОТИВ МАГАЗИНА «НОТКА». УТРО

«Субару форестер» останавливается у бровки тротуара.

Леха Машканцев вырубает движок. Смотрит в окно: напротив, через улицу – стеклянная витрина: что-то изящно-клавишное, пузатый буржуазный контрабас, скрипка с приделанными стрекозьими крыльями, вьющиеся вокруг нее скрипичные ключи…

Магазин музыкальных товаров «Нотка»; разумеется, вывеска – на фоне нотной линейки, и меж толстых букв кузнечиками скачут по строчкам  колченогие си-бемоли и до-мажоры.

За витриной, в загроможденной пианино и синтезаторами, аквариумно подсиненной глубине, проходит Оля Мельник, Фасолька: что-то втирает, жестикулируя, посетителю – мужчине в алой штормовке. Леха с неподвижным лицом глядит на Фасольку. Вынимает из рюкзака термос, отвинчивает, наливает. Пьет.

 

56.ЭНСК – МАГАЗИН «НОТКА». УТРО

Тоненькие женские пальчики переворачивают овальную этикетку – она раскачивается на толстой желтой нитке на фоне черного лакового дерева.

- Ого, - мужской голос.

На этикетке – сумма с множеством нулей.

- И правда, это дорогой инструмент, - женский голос, - Стэйнвей… Великая марка и одна из самых удачных моделей… за последние сто лет… Но вы сами спросили, что у нас лучшее…

- Да-да, конечно.

- Но это зато мировой класс, по гамбургскому счету… Вот послушайте – какой звук - бесценный!.. - женщина – Фасолька, на груди бэйджик: «Ольга Мельник, продавец-консультант», - бегло улыбается собеседнику, сосредотачивается на миг, стоя над инструментом в неудобной позе; тонкие ее пальцы зависают над клавишами рояля – и падают, и стремительно плетут легчайшее, летучее кружево мелодии; белое волшебство. Спохватившись – увлеклась, - Фасолька обрывает себя. Опять улыбается быстро и смущенно.

- Вы чудно играете, - говорит молодой мужчина тепло. Это Максим. Красная штормовка (руки в карманах) поверх светлой, небрежно-артистической трикотажной водолазки; вельветовые брюки, ботинки Кампер; ясные прямоугольные очки без оправы; короткие волосы чуть тронуты гелем… - молодой актуальный интеллектуал, превосходно выстроенный образ.

- Спасибо, ээ…

- Игорь, - слегка кивает, улыбается почти интимно; в свою очередь, спохватываясь. – Да, и звук великолепный, все как вы сказали... Я, конечно, дилетант, но с моей сестрицей поневоле начнешь хоть что-то понимать…

- Так вы для сестры ищете инструмент?

- Ну да. Взяла младшенькая Гнесинку штурмом… - Максим разводит руками. – Теперь баланс физиков и лириков в семье. Сам-то я – физмат… - вдруг вздергивает брови, смеется; Фасолька смотрит вопросительно. – Представляете, только сейчас понял, что сестра у меня – музыкант, а я при этом занимаюсь теорией струн. И даже суперструн…

Смеюся оба.

- Давайте более щадящие по цене инструменты посмотрим? – Фасолька невольно мелко поглаживает черное зеркало Стэйнвэя. – Есть, кстати, очень качественные…

- Нет, - Максим улыбается широко, смотрит обезоруживающе честно. – Сестренка достойна лучшего. Так что - иду на Стэйнвей… Просто бюджет надо пересчитать... - извлекает руки из карманов – в них блокнот-молескин и гелевая ручка: - Вы мне, может, запишите свой телефон – а я тогда в ближайшие пару дней обязательно вас наберу?

Фасолька, глядя на Максима (и между ними определенно струится медленный, темный физиологический ток), берет молескин и ручку; быстро пишет.

 

57.ЭНСК – НАПРОТИВ МАГАЗИНА «НОТКА». УТРО

Леха – в «субару». Полулежит, откинув водительское сиденье и сам откинувшись. В руке крышечка от термоса – прихлебывает. Играет русский рэп: то ли 25/17, то ли Гуф, то ли Баста, то ли Каста…

Леха резко садится, встрепенувшись. Фасолька выходит из двери магазина.

…Фасолька – темный плащ, кедики, роскошная грива перетянута в конский хвост, странная задумчивая полуулыбка на лице, - запирает дверь (с внутренней стороны стекла – картонка с фломастерным «Перерыв 15 минут»). В пробеле меж быстро едущими тачками перебегает дорогу – к киоску с хотдогами не то модной азиатской лапшой…

- Оля!

Замирает на краю тротуара: к ней от «субару» идет Леха – огромный, как-то одновременно решительный, почти пугающий, и робкий, почти опасливый.

- Фасолька… Я тебе звоню – ты трубку не берешь…

- Алеша, я же тебя просила, - устало, почти равнодушно.

- Нам надо поговорить.

- Не надо.

- Фасоль. Меня сняли с дела!

- Ты все уже сделал, - тон не меняется. Леха останавливается, даже чуть подается назад – будто пропустил удар в грудак.

- Фасоль… Да пойми же ты, это же… машина! – Леха сжимает кулачище, встряхивает им: наглядная метафора. – Если б не я – Вадьку другой бы взял…

- Вот пусть и взял бы… другой.

- Ты чего, не понимаешь?.. – Леха вдруг резко начинает заводиться: от этого ровного, лишенного эмоций тона, от такого же – чужого, отстраненного, - лица любовницы. - Другой его бы, может, просто по ходу… завалил… - трясет кулаком. – Убил бы… Понимаешь, нет?.. – вдруг, потрясая кувалдой, оглушительно орет – оборачиваются прохожие, истерически лает такса на поводке у девочки. – Убил, понимаешь ты, дура?!.

 

58.ЭНСК – НАИСКОСОК ОТ МАГАЗИНА «НОТКА», КАФЕ. УТРО

Немо трясущий кулаком майор Машканцев, тоненькая, прямая, заледеневшая Фасолька, - вид через стекло, метров с 20-30. Вот Леха делает к Фасольке еще шаг – она вскидывает ладонь, что-то коротко говорит ему… – разворачивается и идет прочь… – он дергается было вслед, остается на месте; обмякает – будто хребет выдернули; пару секунд глядит Фасольке вслед; потом тоже разворачивается и уходит.

Максим – он сидит за длинной стойкой вдоль стеклянной витрины кафетерия, возле локтя чайник и пиала (а также молескин и гелевая ручка), - чуть смещает кулак с зажатым крохотным театральным биноклем; видит, как Леха падает в «субару», как рвет с места… Максим опускает бинокль, улыбается, записывает в молескин номер «форестера».

- Все хорошо у вас? – пробегающий мимо официант.

- Все супер, - Максим щелкает по круглому керамическому боку чайника. – Кипяточку долейте, пжалста.

 

59.ЭНСК – ЛИЦЕЙ, КЛАСС. УТРО

- …Премьер-министр как раз стоит у барьера оркестровой ямы, разговаривает с министром двора Фредериксом и магнатом Потоцким, когда к нему быстро шагает молодой человек и, - Ян вскидывает руку с выставленными двумя пальцами, - дважды стреляет из браунинга, - имитирует сдвоенный выстрел. - Первая пуля входит Столыпину в руку, вторая рикошетит от креста Святого Владимира, прошивает грудную клетку и задевает печень. Эта вторая и стала смертельной, - сцепляет руки за спиной, потягивается. - Якобы Петр Аркадьевич после выстрелов внятно произнес «Счастлив умереть за царя» и сел в кресло. Обычно, конечно, в таких случаях другую лексику используют… - смешки… - Умер Столыпин, однако, лишь через четверо суток в клинике братьев Маковских. Многие считают, что вместе с ним умерли и шансы Российской Империи уцелеть в том идеальном шторме, который надвигался на Европу в начале двадцатого века…

- А вы, типа, не считаете? – Петрик, с привычной двусмысленно-тролльской ухмылочкой. Ванька Мельник – рядом, вид скорее отсутствующий.

- Типа не считаю, - Ян внимательно глядит на Петрика. – Я типа думаю, точка бифуркации была уже пройдена… Знаете, Анатолий, что такое точка бифуркации?

- Херпырчевоции точка? – Петрик таращит умные наглые глаза.

- Кто-нибудь другой знает? – молчание, смешки. – О-окей… Если грубо, это момент неустойчивого равновесия… когда даже малое воздействие… - Ян имитирует тычок пальцем в сторону Петрика, - может направить глобальные процессы… вроде вот остроумия товарища Петрика… (по классу пролетает хихихи) …совершенно разными путями... Но об этом подробнее в другой раз. А пока – Столыпин ранен. Стрелявшего тут же, конечно, вяжут. Зовут его Дмитрий Богров… да-да, почти как Данилу из «Брата»… Смотрели же «Брата»? – несколько кивков. – Там – Данила Багров, тут - Дмитрий Богров, через «о». Еврейский двадцати четырех годочков образованный мальчик из хорошей благонадежной очень состоятельной семьи. Анархист. И, разумеется, осведомитель охранки. Больше того – сюда, в Киевский оперный театр, он попал по пропуску, выданному лично начальником киевского Охранного отделения господином Кулябко, причем выданному - с согласия высших чиновников спецслужб империи! Столыпина Богров переживет всего-то на неделю, его как-то очень поспешно осудят и повесят, а убийство премьера так и останется не разгаданным до конца заговором – вроде как убийство президента Кеннеди… Тимакова, Цой – ау! У вас какие-то новые сведения об убийстве Столыпина? Или Кеннеди?.. Может, поделитесь, девочки?

Смешки, радостное гыканье Петрика.

Лиза Тимакова всю дорогу перебрасывается – в девайсах и в реале шепотом - какими-то, судя по всему, нелицеприятными репликами с Кристиной Цой; в момент, когда Ян, наконец, реагирует на это, Лиза как раз резко выказывает Кристине оттопыренный средний палец. Тут же она убирает «фак», перетекает в другую позицию, взмахивает ресницами – концентрирует на Яне лазерный пучок своих женских флюидов:

- Простите, Ян Иванович… А можно вас… - стеснительное движение плечиком, помавание ладошкой в сторону двери, - лично, на секундочку?..

 

60.ЭНСК – ЛИЦЕЙ, БАЛКОН НАД СПОРТЗАЛОМ. УТРО

Яна с отсутствующим видом сидит на широком квадратном брусе балконных перил – свесив ноги вниз, в пяти-, как минимум, метровую пустоту спортзала. Смотрит туда же невидящим взглядом. В ушах – затычки наушников, проводок тянется к зажатому меж ладоней смартфону. В наушниках - пульс музыки, громкий, частый.

Дверь на балкон за спиной Яны чуть приотворяется.

Мы теперь видим спину сидящей Яны глазами входящего. Медленно, крадучись он подбирается к ней…

- Яна? – голос Яна. И сам Ян: спокойно-напряженный. Девушка его не слышит. Ян, щурясь, видит наушники, догоняет. Осторожно, огибая Яну по дуге, перешагивая через складированный спортинвентарь, движется к перилам. Приподнимает на ходу руки… Он уже возле перил сбоку от Яны, когда она боковым зрением замечает движение. Резко оборачивается – Ян вскидывает руки в успокаивающем жесте, издает умиротворяющее «чшшшш!..». Яна выдергивает наушники из ушей. Смотрит на препода.

- Как вы меня нашли? – ровно.

- Да я сам сто раз тут отсиживался. Кое-что и за тридцать лет не меняется... - кладет ладонь на лакированную и процарапанную поверхность перил. – Можно?..

Яна пару секунд разглядывает его. Убирает телефон с наушниками в карман. Чуть пожимает плечами.

- Перила в публичном доступе.

Это явно Яна номер два – та, что умеет вымораживать воздух вокруг себя.

Ян возлагает на брус вторую ладонь, примеряется – и, сокрушенно выдохнув «эххх!», толкнувшись ногами, опершись на руки, - ловко вскидывает свое тело. Зависает на краткий миг в опасной неопределенности над пустотой – Яна вздрагивает: сейчас ухнет вниз! – но нет, приземляется задом на перила, утверждается, вид довольный. Яна чуть усмехается – но с облегчением. Сидят, как птахи на ветке. Молчат.

- Я думала, - Яна, наконец, - вы щас поближе подберетесь и как кинетесь… меня спасать…

- Вы ж не дура, чтоб прыгнуть.

- По-вашему, только дураки прыгают? – быстро, почти неприязненно.

- Нет. Еще те, у кого не осталось других путей. Но это… - Ян полуоборачивается к тезке, - пока не ваш случай.

Снова несколько секунд молчания: Яна зримо решает, считает что-то для себя, Ян, напротив, имеет безмятежный, умиротворенный вид.

- Вы правда дружили с моим отцом? – посчитала, решила, перешла к делу.

- Неправда, - недоумение во взгляде Яны; Ян поясняет: - Жека был на пять лет старше… ну, в смысле, он и сейчас… но в том возрасте… в вашем… - иронически-галантный кивок, - это для дружбы почти непреодолимая разница.

- Но вы же его знали? Лично?

- Конечно. Он у нас, пацанов, был в большом авторитете. Можно сказать – герой.

Яна медлит… решительно:

- Он был бандит?

- Нет, - без промедления, точно готовился и репетировал.

- Значит, законопослушный гражданин? - горькая ирония; глаза Яны шарят по лицу препода; на сей раз тот тянет с ответом… Яна – качнув головой:

- Зачем вы мне врете, Ян Иваныч? Я так на дуру похожа?

- Не вру. Он не был бандит. Преступник – да, был... какое-то время.

- Типа есть разница.

- Конечно, есть. Бандит грабит, убивает, насилует. Преступник – всего лишь преступает законы.

- Всего лишь, - сарказм в голосе. – Да вы профессией ошиблись. Вам бы в адвокаты…

- Всего лишь, - повторяет Ян твердо. Ловит своим взглядом ускользающий, болезненный Янин. – Вы «Темную башню» читали? Стивена Кинга?

- Нет.

- Почитайте, очень, кстати, увлекательно… Так вот там у него всё такое… - чуть улыбнувшись, по слогам: - Пост-а-по-ка-лип-тичьссское… Всё в руинах, магия и прочий беспредел… И люди про это говорят: «мир сдвинулся с места». Понимаете? Законы вроде все остались… И те, что в уголовном кодексе, и те, что в учебниках… физики там, химии… Только реальность им больше не подчиняется. То ли вовсе в ней не стало законов, то ли новые теперь какие-то – которых еще никто не знает… - Яна слушает его, чуть склонив голову. Ян слегка разводит ладонями. – Вот в моей стране… в нашей с Жекой… в ЭсЭсЭсЭр… ровно это и случилось. Мир сдвинулся. Всё иначе. Свобода – страшная. Законы - просто мертвые буквы в книгах. А как реально жить – не понятно ни фига. Трусливые… и слабые… сделали вот так, - втягивает голову в плечи, вскидывает согнутые в локтях руки – как боксер, закрывающийся от града ударов. – Стали ждать, пока придут и про новые законы скомандуют. Ничего, кстати, многие дождались. А сильные, смелые, амбициозные… вот как ваш, Яна, отец… ставили себе цели – и к ним шли. И часто преступали, конечно, закон, вот все эти… линии… - делает правой движение, словно пальцем энергично чертит на песке, - …двойные сплошные. С нашей, сегодняшней точки зрения. Только надо иметь в виду, что в том мире… в тот момент… никаких линий просто не было. Ну или никто их не видел практически.

- Ага. Только вы-то сами от этого не стали преступником.

- А кто это вам сказал? – Ян картинно подбоченивается. – Я в девяносто третьем поступил на истфак. А по ночам торговал в ларьке. Не, ну чё - провинциал в столице, общага, все дела, папы-мамы нет, - а жрать хочется, и девицу в кабак сводить… и вообще… Так в ларьке у нас и спирт был самопальный, и бухло черт знает какое крученое, и курево - ну в лучшем случае контрабандное… Валюту тока так меняли… из-под прилавка… А под прилавком у меня, между прочим, лежал обрез, дробовик. Я знаете сколько статей у-ка каждый день нарушал?

- Это другое, - Яна упрямо качает головой. – Вы же не… крышевали… никого… не кидали, не разводили, не заказывали… Это другое вообще.

- Ну так у меня и амбиция другая. Я ж кто? – книжный червь, архивная крыса. Ни тебе всех денег заработать, ни бизнес-империю отгрохать, ни президентом стать, – ну вот ни разу не собирался. Не планировал мир изменить…

- Не планировали? – Яна слабо улыбается. Ян, похоже, добился-таки своего: что-то ее отпустило, что-то расслабилось – в осанке и в лице.

- Не-а! – Ян решительно мотает головой.

- Странно. В книжке у вас только про это и…

Глухо звенит звонок. Яна осекается. Ян вздыхает, крутнувшись, соскакивает с перил назад на балкон. Протягивает ладонь:

- Тезка – понеслись.

Яна – опираясь на руку, спрыгивает тоже:

- А то что? Превратитесь в тыкву?

- Хуже. Гораздо… - Ян подозрительно оглядывается (заглядывает и за перила – вдруг там висит вражеский карлсон?), драматическим шепотом сообщает: - Описаюсь!..

 

61.ЭНСК – ЗДАНИЕ УВД И ОКОЛО. ДЕНЬ

Отворяется дверь, двое молодых людей в штатском выходят в пустой коридор – щербатая шахматная плитка пола, высокие рассохшиеся окна, ряд дверей с табличками.

- Коля? - негромкий голос Лехи Машканцева.

Молодые люди оборачиваются: один из них – тот самый Коля-эксперт, который осматривал с Лехой место убийства Саяфа. Леха Машканцев – кожан, рюкзак (вроде почти пустой – а с плеча свисает тяжело), - стоит, привалившись к стене.

…Улица – возле подъезда УВД. Леха и Коля – тот быстро, рефлекторно оглядывается, нерешительно:

- Ну дело же… не ваше теперь?

- Николай, не верти жопой.

Коля вздыхает. Поправляет очки. Лезет за сигаретами.

- Окей... Ну – как мы и думали… Наган, семь шийсят два, модель восемьсот девяносто пятого… Ну я и так был уверен, там всякие характерные вещи – нарезка, след бойка…

- По картотеке его пробил?

Коля качает головой.

- Похоже, чистый.

- Так. И в чем подвох?

Коля щелкает «крикетом», закуривает.

- Боеприпас… совсем не родной. Не только гильза новодел, но и пуля чуть другая – легче… и пороху меньше, судя по всему…

- То есть что – самопал патроны? – Леха щурится.

- Похоже на то. Но прямо очень грамотный самопал. Качество, я бы сказал…

- Стоп, - Леха перебивает. - Пуля легче, пороху меньше, - то есть патрон по весу реально можно принять за холостой? Как Мельник нам говорил?

Коля глядит на Леху странно – пожалуй, с недоумением. Сигарета дымится в руке. После паузы:

- Алексей Викторыч, так вы чё – не в курсе новостей?..

 

62.ЭНСК – ВОЗЛЕ ЗАБРОШЕННОЙ ЛОДОЧНОЙ СТАНЦИИ. ДЕНЬ

…Еловая ветка с оттягом хлещет по лобовухе. «Форестер», подскакивая на ухабах, подвывая движком в заполненных грязью впадинах, на хорошей скорости выскакивает на лужок у берега: халупа лодочной станции, причал, на причале и возле – люди, несколько автомобилей (полицейский «каблук», дорогой джип, грузовик с открытой платформой), в воде болтается бьющий по глазам черно-красный «зодиак». «Субару» Машканцева резко тормозит метрах в десяти от береговой линии.

…Майор (рюкзак опять на плече) подходит к скуластому парню в гидрокостюме – тот как раз вылезает из воды, в руке баллоны акваланга, на грудь свисает маска с редуктором. Сваливает баллоны на песок, стягивает с башки плотный неопреновый капюшон. Топорщатся светлые вихры.

- Слают ихтиандрам, - Леха тычет лапу.

- Товарищ майор! – ихтиандр крепко жмет.

От дальнего конца причала торопится полноватый типчик в костюме.

- Ну чё, встретил чё-нить интересное? – Леха кивает на акваторию.

- Ага. Угря встретил. От такого, - парень хлопает себя по плечу и вскидывает выпрямленную мускулистую руку. – Его б сука за жабры, да под пивко с дымком...

Леха коротко хмыкает.

- В курсе, что угри - падальщики?

- Чё, правда?

- Ну. Трупы жрут.

Парень выдает озадаченную гримасу; тут же ухмыляется весело:

- По ходу – мы-то сами чё?

Типчик в костюме (черты лица с азиатчинкой, на лацкане пиджака – мелкий значок-флажок, не то партийный, не то ведомственный), приближаясь, – с иронией, не слишком маскирующей неприязнь:

- Майор! Ты мне снишься же тут, правда?

- Ага, - Леха свое презрение и вовсе не маскирует. – Иди проспись.

- Вот хамить тока не надо!

Леха – ихтиандру, игнорируя коллегу-недруга:

- Так чё, нет ствола?

Ихтиандр фыркает.

- Лексей Викторыч, тут же не дно, а помойка…

Типчик – остановившись, однако, метрах в пяти, зло:

- Лейтенант Симиндей, отставить детали следствия тереть с посторонним!

Ихтиандр чуть возводит очи горе: достал, мол; спокойно заканчивает:

- …Одних покрышек – на таксопарк. Так что…

Красноречиво машет рукой.

Тип в костюме – вытаскивая мобильный:

- Ну все, майор, я звоню начальству.

Леха подмигивает ихтиандру, чуть приподнимает кулак – венсаремос, мол; разворачивается, на ходу бросает типу в костюме:

- Мозгам своим позвони. Тока они явно у тебя вне зоны.

…Леха грузно падает на водительское сиденье «субару», рюкзак тяжело бухает себе на колени. Секунду-другую сидит молча, неподвижно – только постукивает пальцами по баранке руля. Потом быстро лезет в рюкзак. Извлекает треугольный целлофановый сверток, перетянутый бурыми лентами скотча. Запихивает под соседнее сиденье. Поворачивает ключ зажигания.

 

63.ЭНСК – ДОДЗЁ В ДК «РЕЧНИК». ВЕЧЕР

Ванька Мельник (потный, встрепанный, в кимоно с желтым поясом) быстро делает шаг вперед; ложный выпад – вцепляется в противника, дюжего белобрысого парня, пытается бросить; безуспешно – парень подается назад, сопротивляется; сопя, качаются оба-два, возятся, силятся взять друг дружку на прием…

- Ямэ.

Тренер, о-сэмпай Рудольф Наумович – чернявый, черное кимоно, похож на краба: низенький, широкий, закрепленные на затылке резинкой очки в мощной роговой оправе и с мощными явно диоптриями. Прохаживается между разбитых на пары учеников по тесному полуподвальному (уровень асфальта делит вечерние окна надвое – на черный и синевато-золотой) зальчику, превращенному в подобие японского додзё. Циновка-татами на полу, вертикальные свитки с иероглифами на стенах, черно-белые фото японских кайсо и о-сэнсеев – патриархов, мэтров, - в рамках, цветное фото Путина в кимоно и с черным поясом.

…Противники расцепляются.

- Наоре.

Отступают друг от друга, тяжело дыша, поправляя сбившиеся кимоно. Коротко, будто стыдясь, кланяются.

- Смена партнера.

Цепочки смещаются относительно друг друга. Напротив Ваньки теперь – Егор Машканцев. Толстый, мокрый насквозь, мятый, мягкий, жалкий – как вдрызг размоченный ливнем стог. Глаза бессмысленные. Ванька плющит Егора черным мрачным взглядом. У Егора в лице что-то дрябло вздрагивает.

- Ёи.

Ванька становится в стойку. Егор тоже пытается.

- Хаджиме!

Пары кидаются в схватку. Ванька, мускулистый и быстрый, как бультерьер, теребит Егора; тот закрывается, вырывается, отмахивается, – он пассивен и неуклюж, но - больше и куда тяжелей. Захват, дестабилизирующий рывок, ложный выпад, еще рывок – Ванька добился своего: бросок – толстые ноги Егора взмывают в воздух, миг балансируют там, ууух - тяжелая мягкая туша хлещет о татами. Ванька падает сверху. Рука Егора, взятая на излом, - в его жилистых руках. Ванька давит на рычаг, гнет – Егор лупит ладонью по циновке, признавая поражение. Сипит:

- Всё! Всё!..

Ванька то ли не замечает и не слышит, то ли делает вид: продолжает ломать противника, оскаленный, с упавшей ширмой...

- Яме!

Ванька нехотя отпускает руку Егора: сэмпай стоит прямо над ним. Ванька быстро встает. Егор копошится у ног, сгребает трясущимися ладонями себя, раздавленного.

- Иван, проблемы со слухом?

- Всё нормуль, - угрюмо и глядя мимо.

Сэмпай разглядывает Ваньку. Громко, для всех:

- Работаем не с мешком картошки. Работаем с реальным противником. Показываю еще раз правильную технику. Иван?..

Отступает, делает Ваньке приглашающий жест ладошкой. Тот становится в стойку. Помедлив – сэмпай неподвижен, отдает инициативу, - кидается вперед. Все происходит мгновенно и почти непонятно глазу: ноги Ваньки описывают широкую дугу, он c плоским хлопком впечатывается в татами. Сэмпай – сверху: лицо безмятежно, руки без видимого усилия берут на излом напрягшуюся конечность бьющегося Ваньки.

Все стоят вокруг, глазеют, - все, кроме Егора: он трет физиономию, шмыгает носом, косит в сторону.

 Сэмпай, чуть склонив голову – заглядывая в прижатое к полу наливающееся багровым Ванькино лицо, - продолжает выламывать ученику локтевой сустав. Ванька, сжимая зубы, толчками выталкивает из себя воздух; не орет; терпит.

- Хватит? – голос сэмпая участлив.

- Нор… муль…

- Хватит, - сэмпай, утвердительно. Выпускает Ваньку, отскакивает от татами каучуково. Обводит всех спокойным взглядом: приземистый, аккуратный, с ровным дыханием, пучеглазый в своих телескопах краб. Ванька собирает себя с досок с усилием - почти как Егор недавно.

- Смена партнера.

Легкая суматоха, хаотичное всеобщее смещение на такт.

- Ёи.

Напротив Ваньки – коренастая девушка, кровь с молоком… Таня Наговицына! Румянец во всю щеку: смущена и взволнована. Сбитое набок кимоно демонстрирует край скромного бюстгальтера – и болтающийся на цепочке серебряный православный крестик. Ванька смотрит на Таню, будто не видя.

Напротив Егора – Толя Петрик. Ухмыляется, вытягивает губы трубочкой. Цокает.

- Хаджиме!

Пары кидаются в схватку.

 

64.ЭНСК – СПОРТКОМПЛЕКС «ДИНАМО», БАССЕЙН. ВЕЧЕР

Жовто-блактиная палитра бассейна в приличном спорткомплексе: бледно-голубая вода, сочно-голубой кафель, синие стены, желтые пунктирные поплавки, желтый свет.

Шеренга девок с откляченными попками – на старте, в изножье длинных, стреляющих бликами дорожек: девки взведены, изогнуты, вибрируют, как натянутый лук.

Среди них - Лиза Тимакова: идеальные пропорции, желтый сплошной купальник, синяя шапочка, треугольное лицо, космические насекомьи очки. Красотка-ксеноморф из комикса.

Свисток (пронзительно дует в него кряжистая и белобрысая, под морпеха стриженая тетка-тренер). Тетива звенит: несколько девичьих стрел прошивают студенисто-прозрачную воду. Метров пять спустя выпрыгивают с изнанки к поверхности, взрезают ее мощным техничным кролем.

Мы смотрим вдруг глазами Лизы – как сквозь заливаемые волной иллюминаторы стремительного глиссера. Всплески, брызги, пена, белое, синее, желтое; дыхание как помпа; какие-то пузатые мужики в пляжных трусах пялятся с борта бассейна; ступает на вышку, на самый язык трамплина над другой стороной мускулистый парень – бицепсы, кубики… приподнимает ладонь… кажется - или правда он это конкретно ей, Лизе?..

Стремительно набегает кафельная стенка; кувырок в воде – зеленоватая муть, белесые пузырьки, ушной шорох; толчок стройными ногами – от борта… Но прежде, чем Лиза, умная торпеда, ложится на обратный курс, она успевает увидеть, как виртувианское тело взмывает с трамплина; скручивается в воздухе акробатическим винтом; ухает вниз…

…Лиза хлопает ладонью по кафельной стенке, хватается за борт, распрямляется, тяжело дыша. Пара товарок ее опередила, еще пара – отстает на доли секунды. Лиза сдирает очки – струйки петляют по красивому лицу. Смотрит на вышку, на бликующую поверхность воды под трамплином. Никого нет.

- Тимакова, ты залетела что ли? – грубый голос тренерши над ухом. Лиза вздрагивает, переводит взгляд.

- Что?..

- Работаешь сегодня как беременная баба, - вблизи тренерша (присела на корточки, улитка свистка бьется в плоскую грудь) еще больше похожа на квадратного сержанта marines с прической «крюкат». Глаза Лизы сужаются.

- Нет, Ал-Санна, я очень хорошие контрацептивы использую, очень надежные, - голосок прерывается, но нежен, и - улыбочку!.. – Могу вам порекомендовать, если решите вспомнить, как это вообще бывает.

- Тьфу, - конь-баба Алла Александровна распрямляется – почти отшатывается. – Помело...

Припускает вдоль борта на кривых мускулистых ногах, истошно свиристит. Лиза снова смотрит на ту сторону бассейна, где вышка.

Никого.

 

65.ЭНСК – ДОДЗЁ В ДК «РЕЧНИК», РАЗДЕВАЛКА. ВЕЧЕР

Скрипит металлическая дверца шкафчика – Егор (в одних труханах-семейках-боксерах, весь в подсыхающем поту, с торчащими в разные стороны волосами) кидает мокрый ком кимоно на длинную скамью, идущую вдоль всей раздевалки, лезет в шкафчик, тащит наружу другой неопрятный ком – сменный, уличный, сухой. Вокруг галдят, переодеваются.

- С-с-свинкааа!..

Торжествующий дикарский вопль – сзади; две сильные руки споро вцепляются в трусы Егора, сдергивают вниз, оголяя обвислые ягодицы. Егор разворачивается, роняет шмотки (джинсы в одну сторону, заношенные носки с блестящей пяткой, - в другую), хватается за трусы, - все одновременно. Ржание – с разных сторон. Егор судорожно дергает резинку трусов кверху. Петрик – это был он, конечно, - весело гримасничает, растопырив ладони. За его спиной Ванька Мельник – вполоборота, надевает свою бундесверовскую камуфляжную куртку: мрачная, но одобрительная усмешка.

- Хрюхрюхрюууу! – вопит Петрик. – Хаджиме!..

Делает резкий выпад обеими руками, хлопает Егора по отвислой груди, – руки Егора ответно и запоздало взлетают: защититься, - а ловкач Петрик уже, сделав финт, снова ухватывает труханы Егора, снова рвет их книзу; Егор перехватывает запястья Петрика, когда испуганно скукоженная пиписька в курчавой опушке уже предъявлена миру; борется с хохочущим Толяном; вокруг ржут, кто-то пронзительно свищет; Ванька, презрительно и с усмешечкой не глядя, вжикает молнией…

- Свинка, ямэ! Пухлые яйки - к а-а-асмотру!..

Егор выпускает вдруг руки Петрика (тот от неожиданности проваливается книзу с зажатыми в кулаках и уже, кажется, лопнувшими по шву трусами) – и с силой пихает его обеими ладонями в грудь. Треск ткани, Петрик отшатывается – в кулаке зажат клок трусов Егора, - едва удерживается на ногах. Выражение беспредельного веселья на миг покидает его физиономию, уступая чистой злости: он распрямляется, так же сдвоенно – но куда мощней, - ответно пихает Егора. Тот влипает спиной в шкафчики – и обваливается вниз, на скамью, комом сырого теста. Но вновь прикрывших срамоту трусов не отпускает. Петрик – снова шут, паяц, ничего личного, - размахивает лоскутом трусняка, как трофейным стягом, верещит электронным голосом:

- Ахтунг-ахтунг!.. Бешеная швайне!.. Все в укрытие!..

Смех, ажитация кругом. Из глаз Егора текут слезы. Взгляд Егора опять – не в первый раз – прыгает над могучим плечом Петрика, за него – к лицу Ваньки. Ванька – одет, рюкзак на плече, - стоит со странной застывшей ухмылкой: Егор явно ему неприятен – но, кажется, неприятно и происходящее.

Егор вдруг орет, срывая голос:

- Гады!.. Чё вам надо от меня, гады?!.

Петрик ухмыляется. Но Егор все так же смотрит не на него – на Ваньку; взгляды их – впервые тут - сталкиваются.

- Это мой батя - мент!.. А я – не мент!!! Я вас не трогал!.. Я вам не сделал ничего!..

Ржание вокруг как-то затихает.

Егор, продолжая смотреть на Ваньку, вдруг отпускает свои рваные труханы, поднимается – жирный, багровый, мокрый и с мокрыми дорожками по щекам, оглушительно некрасивый:

- Мне вообще насрать, ясно вам, гады?!.

- Свинка охуела? - Петрик шагает к Егору, занося руку.

Резкий голос Ваньки:

- Отстань от него.

Петрик – разворачивается, возмущенно:

- Ты его ваще слышал?.. Он же…

Ванька стоит неестественно прямой, бледный. Застывшее лицо, черные – выгоревшие - глаза.

- Я сказал – отстань.

Петрик затыкается. По лицу проходит быстрая тень – но он переключается мгновенно, и вот уже с ухмылочкой клоунски кланяется – будто шляпой пол метет. Ванька вдруг шагает вперед – и Петрик чуть отшатывается, и Егор подается к шкафчикам: на лице мелькает испуг.

- Извини.

- Что?.. – голос у Егора разом сдувшийся, тонкий, потерянный; глаза застыли на полувыкате.

- Извини, - без выражения повторяет Ванька.

Поворачивается. Под взглядами Егора, Петрика, двух десятков в разной степени одетых учеников, - выходит.

 

66.ЭНСК – СПОРТКОМПЛЕКС «ДИНАМО», БАССЕЙН. ВЕЧЕР

…Лиза подставляет лицо под колкие спицы душа - одна в кафельной нише. Поводя плечами, высвобождает верхнюю часть торса из купальника. Ладонь скользит по груди, к набухшему соску, ниже…

- Тимакова, ты че тут – дрочишь?

 Лиза дергается, разворачивается на гоповатый вокал, резко запаковываясь в купальник: крупная, раза в полтора шире и тяжелей ее, девка из Лизиной группы радостно и нагло скалится, закупорила собой проход.

- Растворись, овца, - голос у Лизы ровный, усталый.

- Тимакова, сучка, ты охерела ваще? – девка шагает вперед, зло и небрежно пихает Лизу обеими широкими ладонями. Лиза стукается спиной о кафель. И – взрывается. Оскаленной ведьмой ныряет вперед; когти левой хватают девку за пах (девка испускает ультразвуковой изумленный писк), локоть правой с размаху врубается в девкино горло, вбивает ее в кафельную стенку (писк переходит в паническое сипение). Кажется, сейчас Лиза вцепится девке в перепуганную харю зубами…

Детский гомон: в сторону бассейна через душевую семенит стайка девочек 7+ в одинаковых резиновых колпачках и очках, у одной, серьезной, в руках – надувная утка. Лиза отталкивает девку – отталкивается от нее. Отворачивается.

- Больная, юмор не понимаешь! – испуга больше, чем злости.

Лиза не отвечает, резко шагает из ниши…

…И выходит (яично-желтая штормовка, трикотажная шапочка) из стеклянных дверей спорткомплекса – на автостоянку, отороченную утлым сквером. Смазанное сиреневое зерно гуашных сумерек; нахрапистый норд-ост приминает, прогибает к асфальту синеватую, с потеками желтизны, лиственную массу.

Лиза поплотней натягивает шапочку на влажные волосы.

- Девушка?.. – отшатывается инстинктивно. Парень – худи, кроссовки «нью бэланс», синий рубчатый пуховичок, грубые штаны-непорывайки со множеством поместительных карманов; тот самый парень, что прыгал с вышки; в обеих руках – по пенопластовому, для горячего, стаканчику; протягивает один; щурится, покаянно. – Простите, я не хотел вас напугать.

Этот парень – Максим. Теперь - в образе «городского спортсмена-экстремала». Скейтер, бейсер, стритрейсер.

Лиза уже восстановила защитный контур: на месте промелькнувшей было крошки-гензель, потерянной в жуткой ночной дубраве – снова городская хайтек-принцесса, стерва-звезда.

- Мне маменька запрещает пить с рук у незнакомых мальчиков.

- Дабл эспрессо. С кофеином, без клофелина, - Максим улыбается, улыбка обаятельная, открытая. – Сахара, правда, две с горкой… - опять почти виновато: - Организму после нагрузок нужна глюкоза.

Лиза, демонстративно изучая визави, принимает стаканчик. Вминает клапан на пластиковой крышечке, делает глоток.

- Гена, - Максим, спохватившись, протягивает ладонь. Лиза дает свою. Максим без колебаний пожимает – аккуратно, но по-мужски.

- Лиза.

- Нежное имя.

- Спасибо, что сразу не вопишь – «о, бедная!...» - Лиза отпивает еще кофе.

- Ну ты ж не завопила – «о, крокодил»!

Смеются оба. 

- А ты не крокодил? – Лиза, подхихикивая.

Максим удрученно разводит руками.

- Дай угадаю, - Лиза резко обрывает смех; с издевательским серьезным пафосом: – Ты – модный режиссер, так?

Максим с некоторой оторопью качает головой.

- Значит, телепродюсер. На федеральном канале.

- Я летчик вообще-то, - голос звучит слегка даже сконфуженно.

- А! Истребитель. На неделю в отпуск, а потом – назад в Сирию, долбить игил. Правильно?

- Зачем, - Максим, склонив голову, глядит на Лизу. – Я гражданский летчик. Транспортная авиация…

- А как же риск? Адреналин?

- Ну видишь вот – с вышки прыгаю… - Максим пожимает плечами.

Лиза чуть смущена. Набросилась зачем-то на парня… 

- У тебя в целом прямо отличная техника, – сообщает Максим.

- У тебя тоже ничего, – с нажимом. - Но?..

- На развороте ты немножко времени зря теряешь. Может, четверть секунды… - Максим задумчиво трет нос. – Я тебе могу более правильное движение показать… Ну, если захочешь, конечно…

Прерывистый гудок автомобиля; из глубины стоянки через сгустившийся, темно-синий вечер бьет желтый свет фар; фары подмаргивают раз, еще раз.

-  Это за мной, - Лиза шагает от Максима, салютует стаканчиком. – Не-крокодил… Спасибо за кофе!

«Гена» покорно улыбается, кивает.

…Лиза садится в машину – это скромный новенький кореец. За рулем – Федор, студент-старшекурсник, симпатичный, спортивный, неглупый, децл мажористый парень лет 22-х; повадкой барственного мачо старается компенсировать некую понятную неуверенность в себе. Лиза быстро – на опережение - чмокает его в щеку.

- И кто это у нас был? – Федор, тревожно-как бы-небрежно, следя за Максимом, – тот скрывается в чаще припаркованных автомобилей.

- Дядь-Федь. Ты что, ревнуешь?

- А надо? – Федор переводит взгляд на Лизин точеный профиль.

- Конечно, - легкая улыбочка. – Это летчик-космонавт. Тренируется тут перед полетом.

Федор недоверчиво фыркает, тянет руку, отодвигает локон, ведет пальцами по Лизиной щеке… сопит с вожделением…

Вздрагивает: вечер взрывается жестким музлом. Выруливает из-за стоящих тачек сверкающий, кричаще-яркий болид Максима. Грохочет фрезерным техно:

- Хундертвассер, ты прекрасен!.. Хунта вассервага!... Мне итог предельно ясен!... Трибунал, Гаага!..

(*группа «Вагоновожатые», «Хундертвассер хунта»)

Расписной спорткар с победно торчащей серебристой фигуркой на остром носу притормаживает на траверзе «корейца»; прибалдевший Федор, глядящая с юмористическим изумлением Лиза; «Гена-летчик», бесхитростно улыбаясь, машет рукой (Лиза приподнимает в ответ ладошку); рявкнув движком, хрипнув резиной, лязгнув музоном, болид прыгает прочь. И раз – пропал, как в нуль-пространство канул. Федор и Лиза секунду сидят молча.

- Ну мы едем? – Лиза потягивается. – Или как пиндосские тинейджеры - будем в тачке трахаться?

- А что, - Федор улыбается малость через силу. – Крутая идея. Меня заводит…

Снова тянется к Лизе. Та, ровно:

- Тачку сначала нормальную купи.

 

67.ЭНСК – ПУСТЫРЬ. ВЕЧЕР

Сумерки, синюшно-багровое гематомное небо. Тот странный тусклый свет, в котором всё еще видно четко – даже преувеличенно четко, - но будто бы покрыто зыбким cлоем глицерина: и далекие мертвые корпуса фабрик с вбитыми в них штыками труб, и плотная лиственная оплетка руин несбывшегося торпедного завода, и глыбы бетона, и мельчайшая сорная дребедень, невостребованные осколки погибшей цивилизации.

Звяк прибывшей смски. И еще один.

Мерное пластмассовое пустотелое пощелкивание.

Егор Машканцев, сутулясь, сидит на крупном обломке. Рюкзак валяется рядом. В руке у Егора железная труба – то ли та самая, которой он пытался ударить отца, то ли ее сестра-близнец. Трубой Егор постукивает по пустой пивной таре - полуторалитровой, зеленого пластика. Гоняет ее туда-сюда у ног. Едва ли сознательно – взгляд развернут внутрь.

Звонит телефон. Егор вздрагивает, вынимает, смотрит. «Мама». Егор медлит. И еще. Звонок обрывается. Егор сует телефон в карман, озирается – с видом человека, не очень понимающего, как тут очутился. Смотрит на трубу в своей руке. На пивную бутыль. Вдруг размахивается и с силой засаживает трубой по бутыли. И еще. Встает. Перехватывает трубу уже обеими. Еще, и еще. Оскаленный, лупит крякающий, ускользающий пластиковый цилиндр, пока не изламывает его, не рассекает и не деформирует. Стоит с трубой в руках, тяжело дышащий, бесформенный, с обвисшим лицом.

Нарастающий шум движка. Егор поднимает взгляд. Промельк фар, и снова. Переваливаясь и вихляя, походя слепя дальним светом - по пустырю к Егору быстро приближается автомобиль.

 

68.ЭНСК – ПУСТЫРЬ. ВЕЧЕР

«Форестер» встает, чуть накренившись. Леха вылезает, не глушит мотор: из салона бурчит и крякает русский рэп. Брутальный Наггано – на полпустыря:

- Роле-роле-ролексы… у каждого своя роль, свои комиксы… вот тебе от бати на память часы, сын… помни и носи…

В одной руке у Лехи треугольный сверток - во много слоев намотанный целлофан, бурые полосы скотча. В другой – термос со свинченной пробкой. Оставив дверцу открытой, Леха обходит «субару», на ходу запрокидывает термос, выливает в себя остатки. Отпирает багажник. Кидает туда термос, вынимает саперную лопатку. Не закрывая багажника, идет прочь от машины. Глухое рэп-бормотание. Сверток, лопатка. Шарит взглядом по мусорным долинам и взгорьям. Останавливается в ложбинке меж двух неравнозначных бугров. Озирается. Кладет сверток на бетонный обломок.

Вгоняет штык лопатки в землю.…

…Трамбует им же – плашмя – рыхлую разрытую почву. Взявшись за здоровый шишковатый кусок железобетона, пристраивается – руки не проткнуть ржавыми арматурными иглами; крякает, берет вес (из-под камня ломятся несколько крупных сороконожек); аккуратно разворачивается и придавливает глыбой могилу свертка.

Пошатав туда-сюда – чуть хлюздает, но в целом устойчиво, гут, - вынимает из кармана баллончик-пульверизатор, метит каменюку загогулиной алой краски. Вытаскивает смартфон. Включает джипиэс. Получив свои точные координаты, парой касаний вбивает в память. На экранчике – карта города Энска – появляется алая точка.

Леха идет обратно к «субару»: с распахнутой дверцей, раззявленным багажником, ярко лучащаяся изнутри, сурово и уютно бухтящая пацанским музлом, - посреди пустыря тачка кажется то ли волшебной шкатулкой, то ли инопланетным кораблем-разведчиком.

Леха кидает лопатку в багажник, хлопает, подходит к дверце…

Сквозь суконный баритон наговаривающего на себя и родину рэпера, - всхлип чужого мобильника. Короткий, тут же оборвавшийся – да и не почудился ли?.. Леха вырубает движок (музыка и фары умирают). Пригнувшись, делает шаг-другой в темноту. Напрягает слух и зрение…

Никого, ничего.

Возвращается и падает за руль.

 

69.ЭНСК – ПУСТЫРЬ. ВЕЧЕР

Шкрябая по ухабам твердыми сверкающими щупами дальнего света, тлея угольками габаритов, автомобиль удаляется. Егор (железная труба в руке) выдирается из кустов. Дышит часто. Глядит машине вслед. Глядит на экранчик мобильного: последний звонок – «Мама», продолжительность…

Телефон оживает: «Мама» снова звонит. Но теперь звук выключен.

Егор сует мобильник в карман и ковыляет туда же, куда ходил Леха.

…Встает над глыбой, меченой алым зигзагом.

…Пробует поднять… свернуть... толкает, надсаживается… всё безуспешно.

…Отдышавшись, вбивает под край каменюки конец трубы.

…Налегает на рычаг… давит, жмет…

…Смещает…

- Ыыыыыыы!.. – хрипит на одной злой тяжелой ноте.

…Сковыривает: глыба переваливается на бок.

…Егор грязными – земля набилась под ногти - руками вынимает из разрытого тайника сверток.

…Крошечным лезвием потешного перочинного ножичка пилит многослойную целлофановую кожуру.

…Раздирает неровные краешки разреза. Зажав включенный в режиме фонарика телефон между челюстью и плечом, пропихивает внутрь свертка пальцы.

…Вытягивает за ствол револьвер системы «наган». Пара патронов падают при этом наземь, на гильзе у одного – синий крестик.

Подсвечивая мобильным-фонариком, Егор смотрит на револьвер в своей руке.

 

70.ЭНСК – ЦЕНТР, ДВОР, ПОДВАЛЬНЫЙ КЛУБ. ВЕЧЕР

Ванькин чоппер-самопал с тарахтеньем въезжает во двор-колодец. Булимические мусорные контейнеры, коты-архаты. Ванька вырубает агрегат. Слезает с седла.

Звонит в звонок на железной двери. Дверь отворяется, изнутри поверх плеча амбала-вышибалы (сегодня он в футболке с черепами и лейблом Slayer) Ваньке сразу прилетает быстрая и мощная барабанная серия в голову: тяжелый технометаллический музон, как обычно.

Амбал некоторое время разглядывает Ваньку. Отодвигается, наконец.

Ванька спешит по кабаку-лабиринту, еще полупустому: звук – как в камнедробилке, свет – как в сварочном цеху. Высматривает, щурясь от вспышек, корешей; бинго – племя наголо бритых, мускулисто-расписных в жилетках и камуфляже, пьет из тяжелых кружек пивас, оккупировав пару столов в закутке. Ванька двигает к ним, на ходу приветственно поднимая ладонь. Его видят – на взгляд первого заметившего оборачиваются и другие. Ванька широко улыбается… улыбка сползает. Племя, пиная табуреты, дружно встает и снимается – от Ваньки прочь.

- Парни?.. – недоуменно. В спины: уходят, как бы не замечая. Ванька, ошарашенный, дергается следом – последний, знакомый подзаплывший крепыш в рунической росписи, заступает дорогу.

- Лось?.. – Ванька все еще рвется туда, вслед за племенем. Крепыш Лось предостерегающе растопыривает пятерню: стоп! - дергает вбок зенками и башкой: пошли перетрем.

…Сортир – весь из ржавого металла в заклепках, как в постъядерной трэш-фантастике. Лось притворяет за собой и Ванькой дверь, сбавляя прямую точечную бомбежку до далекой канонады. Ванька - вштыренный, пузырящийся, - шагает к нему:

- Лось, я не понял, чё за…

- Чшшш, - Лось прижимает палец к губам. Ванька осекается. Лось двусмысленно улыбается, разглядывает Ваньку. – Вань, ты хороший пацан. Наш. Но брательник твой - по уши в говно влез. Реально говно непонятное, но воняет… - Лось подносит пальцы щепотью к ноздрям, втягивает, смачно: - …как говно. И про мэра еще эти слухи…

- Про какого мэра?

- Про крайнего, про какого. Про Левашова. Что братец твой на него малость припахивал...

- Лось, чё за лажа? Где Мел – а где Левша?.. – голос Ваньки против воли дает сбой, звучит чуть фальшиво.

- Да оба в СИЗО ваще-т, - ухмыляется Лось. Резко топырит пятерню, затыкая опять раскрывшего рот Ваньку; подается к нему, с напором. – За дебила меня не держи, я обижусь. Типа никто не в курсе, чё за чиксу ты сюда таскал? И чья она дочурка? - Ванька закрывает рот, взгляд его виляет от наглого, давящего взгляда Лося. Лось удовлетворенно усмехается, постукивает Ваньку указательным в грудь. – Вань, у ребят геморроя и так хватает, чужого говна непонятного им не надо щас, сечешь? Разберемся… вонь эту мутную проветрим… - помахивает ладошкой, - сядем-поговорим… а пока просто держись подальше, да?

Еще пару секунд, ухмыляясь, сканирует Ванькино потемневшее, убитое лицо, потом как бы дружески тычет его в плечо кулаком, разворачивается, шагает к двери сортира, берется за ручку:

- Отдохни, расслабься.

…Ванька, сутулясь, фамильной развалкой идет через грохот и сполохи по зальчику. Племя теперь бухает в углу: Ванька глядит на них исподлобья – братья его полностью игнорируют. Ванька подваливает к стойке; развернувшись к племени спиной, наваливается локтями, орет мрачному бармену:

- Водки! Двести! Какая подешевле у вас!

- А паспорт у тебя с собой? – орет в ответ бармен. Ванька дергает щекой:

- Да блядь - всегда в кабак с ксивой хожу!.. – бармен с недовольным видом делает движение – отвернуться. Ванька, резко перегнувшись через стойку, хватает его за рукав, второй рукой шлепает пятисотрублевую купюру. – Ну ты чё! Давай вот - без сдачи!..

Бармен, поглядев на него, как солдат на вошь, высвобождает рукав, – но склевывает купюру, выдергивает из толпящейся стеклотары пузырь бюджетной водяры, с презрительным шиком, струйкой с высоты, вбивает двести в граненый стакан. Толкает к Ваньке по стойке. Ванька берет, нюхает, морщится. Высаживает залпом. Выдыхает, кашляет, утирает слезы кулаком. Сыграв скулами, разворачивается - и быстрым моряцким аллюром двигает к выпивающему племени.

Тут уж его замечают. Лось – дубль два, - оборачивается, недовольно кривясь, поднимается навстречу Ваньке с табурета, разводя крепкие ладони:

- Я думал, Мельник, - ты понятли…

С воплем «ха!», еле различимым в железном потоке звука, Ванька с ходу простецким бурлацким махом сносит Лося с копыт. 

 

71.ЭНСК – ЛИЦЕЙ, КАБИНЕТ. ВЕЧЕР

Ян (джинсы, полосатая рубаха навыпуск) в пустом кабинете, за учительским столом. За окном – уже обесточенный, но еще не выработавший весь ресурс закат, плотная синь и немного фальшивого золота над траченой прерывистым городским контуром линией горизонта. На столе – ноутбук, веера бумаг, телефон…

Бряк смски в телефоне, озаряется бледным светом экран. «Нина Тимуровна» - Ян касается пальцем.

«Кофе стынет…» - и троица грустно-вопросительных эмодзи.

Ян усмехается. Захлопывает ноутбук, поднимается из-за стола, тут же нагибается за рюкзаком – одной рукой что-то быстро набирая на телефоне в ответ.

 

72.ЭНСК – ЛИЦЕЙ, ВОЗЛЕ ЛИЦЕЯ. ВЕЧЕР

Яна Левашова (джинсы, тонкая кофточка) быстрым шагом проходит – почти пробегает – по коридору на первом этаже Энского лицея. Синеватый полумрак, лампы в коридоре выключены, за окнами темнеет; Яна минует расширение коридора с «уголком отдыха» и иконостасом лучших выпускников, не замечая парня в темной одежде, сидящего на корточках на подоконнике.

Парень – Глеб Янсма – провожает Яну взглядом, толкает массивную створку уже отворенного окна, - и аккуратно выпрыгивает наружу.

…Яна вылетает из калитки в ограде на тротуар (позади нее виден фасад Лицея – там вместо дрим-тима Идеальных Выпускников красуется алый баннер «Все на выборы! Избирательный Участок № …») – и сразу видит Ваньку: на той стороне улицы, наискосок – под уличным рекламным щитом с чьим-то длинным изречением, возле кучи песка и щебня (ремонт дороги!), огороженной красно-белым заборчиком с хэллоуинскими шарами-фонариками, от которых на асфальте – багрово лоснящиеся световые потеки. Не столько сидя на своем мотоцикле, сколько привалившись к седлу, спиной к Яне, Ванька курит; сигарету держит в левой.

Яна быстро идет к нему.

- Вань?.. Что случилось?..

Ванька, не меняя диспозиции, лишь странно полуоборачивается – в левый профиль, косит на Яну яростным черным глазом. Сипло:

- Поехали.

Затягивается.

- Куда?.. – Яна хмурится, разглядывает Ваньку: что-то же явно не так.

- Да все равно, - отбрасывает сигарету. - Куда хочешь.

Выпускает дым. Яна вдруг идет влево – огибая мотоцикл:

- Ты же знаешь, я не могу сегодня... меня… - Ванька замечает ее маневр, рыпается было – но не успевает. - Ванечка?.. Что у тебя с лицом?!

Вся правая половина физиономии у Ваньки – сплошной фингал и ссадина: глаз заплыл (точно как у брата в СИЗО), губа разбита, на лбу и челюсти багровые борозды. И правую руку он держит на весу осторожно: костяшки размозжены, кисть припухла…

- Ничё… - бодрая ухмылка победителя. - У этого козла хуже…

Яна шагает к Ваньке, осторожно трогает его лицо кончиками пальцев.

- У… кого?... Кто тебя избил?..

- Я ему, суке, челюсть сломал, зуб даю… - Ванька отстраняется вдруг, выдает широкую кривую улыбку (улыбаться явно больно). - Да ну никто меня не бил, Янк! Просто поспорили… друзья и едино…мыш-ш-ш…ленники… - вдруг нервно, глуповато хихикает.

Яна глядит на него с жалостью и ужасом.

- Ваня, ты… пьян?

- От любви, - широко взмахивает руками - К р-родине, блядь. К л-людям…

- От тебя водкой пахнет. И кровью.

- Эт’ потому что я одно… отчищал… другим… и внутрь немножко… для дезинфекции… Эт’ русский по ходу запах… не нравится, да?.. - снова вскидывает руки, паясничая, будто Петрик. - Шучу-шучу-шучу!..

- Ванечка, тебе в больницу надо, - голос Яны неожиданно тверд. - В травмпункт.

Ванька шагает к ней от мотоцикла – движения его неуловимо неверны. Яна подается назад. Где-то поодаль негромко рокочет автомобильный движок.

- Да ну Янк, ну какой трав…пункт. На мне ж как на собаке… - хватает Яну за руку. - Ну давай, слуш, просто поехали уже.

Яна тянет руку – Ванька не пускает:

- Вань…

Отдаленный рокот движка мигом раздувается в грохот, слепое пятно галогенового света накрывает разом обернувшихся Яну и Ваньку, обжигает глаза, заставляя вскинуть к лицу ладонь. Визжат шины, свет и звук прыгают к Яне и Ваньке, вдруг оказываются близко, рядом, вплотную. Ослепленные, оглушенные, они шарахаются вбок – на голом инстинкте. Окатив обоих воздушной волной, темный, назойливо затюнингованный, «заделанный» БМВ неновой модели врубается в Ванькин чоппер, опрокидывает его и сносит. Дребезг, скрежет, искры, дробный стук – как от раскатившихся бусин; летит в сторону, подпрыгивая и азартно вращаясь, что-то сверкающее, хромированное…

 

73.ЭНСК – САЛОН БМВ, МОСТОВАЯ ВОЗЛЕ ЛИЦЕЯ. ВЕЧЕР

В салоне срубившего Ванькин мотоцикл и резко затормозившего БМВ мяукает мусульманская музыка, раскачиваются под зеркалом хвостатые четки. Двое молодых, лет по 20, парней на передних сиденьях, сзади – еще один (бородка, спортивная фигура)… и низенький рыжий пацан – Аслан Тамилмирзоев. Через лобовуху видны замершие в снопе света Ванька и Яна.

Парни на передних сиденьях, распахнув дверцы, резко вылезают – в руках у одного дубинка, у водителя – кастет. Парень на заднем тоже распахивает дверцу – в руке у него бита; Аслан хватает парня за рукав:

- Дамир, может, не надо?.. – на гортанном, горском языке; аварском?

Дамир ошпаривает Аслана взглядом:

- Если ты овца, а не мужчина, то конечно не надо. Ну?

Аслан нерешительно глядит на Дамира – тот выдергивает рукав.

- Давай, младший, - вылезает.

…Ванька, щурясь и прикрываясь рукой, видит, как шагают к нему, подсвеченные с тыла, трое парней. Четвертый – на разбитом лице Ваньки мелькает удивление и понимание, - Аслан; рыжий хоббит мнется сзади – явно уже не рад, что инициировал эту месть.

- О, шакал, тебя отпиздили уже? – восхищается Дамир на ходу, разглядев Ванькину физиономию. – Так я добавлю - за брата…

Ванька, не тратя времени на полемику, разворачивается к Яне: у Яны – неожиданно собранное, жесткое лицо, она как раз вынимает из кармана телефон. Во взгляде и мимике Ваньки проскакивает мгновенное недоумение, - кажется, он ожидал увидеть свою девушку какой-то другой; но осмыслить это нету времени – Ванька слегка толкает, отпихивает Яну, гаркает:

- Беги! Быстро!..

Яна не обращает на Ванькин толчок и слова внимания. Быстро шагает вперед и вбок – будто шахматным конем ходит, огибая Ваньку. Кричит, поднимая руку с телефоном – экранчиком к нападающим, виден номер 112 и символ производимого набора:

- А ну пошли отсюда! Я в полицию звоню!..

- Держи сучку! – по-русски бросает Дамир корешу с дубинкой. Тот подается к Яне – она шарахается – Дамир прыгает на Ваньку с воплем, занося биту, - кореш-два, с кастетом, набегает сбоку, - Ванька уворачивается от биты, хватает сегмент красно-белого заборчика, страшно и слитно орет:

- Уроюблядьвсеховцеёбы!..

Делает ответный выпад – треугольными остриями досок. Дамир отмахивается, херачит по доскам битой. Кореш-один настигает и толкает Яну – она летит на асфальт, светящийся смартфон летит из ладони в кучу земли, гравия и асфальтовых фрагментов, - дзенькает, разбрызгивает стекло и пластик, рикошетит в ремонтную яму. Кореш-два сбоку налетает на Ваньку, рубит кастетом, - Ванька кидает в него заборчик, тут же догоняет отшатнувшегося противника длинным ударом левой. Но с другой стороны уже наседает Дамир – перетягивает Ваньку битой поперек корпуса, Ванька глухо, жутко вскрикивает и падает на колени. Дамир замахивается снова, мочит битой изо всех сил…

Снаружи, извне – застывший за пределами хаоса и бессмыслицы драки, - с ужасом глядит приоткрывший рот Аслан.

…Кореш-один прижимает Яну к асфальту – та отчаянно отбивается, вырвав руку, полосует его когтями по роже – парень яростно взвизгивает, замахивается рукой с дубиналом: перетянуть строптивую девку уже не сдерживаясь… И вдруг его будто грузовик сшибает: кореш-один катится по асфальту, дубинал отдельно. Яна смотрит снизу вверх – там, вверху, обнаруживается учитель истории Ян Иванович Неверов. Бросает быстрый взгляд - и тут же, вместо чтоб протянуть руку, - исчезает из поля зрения. Яна приподнимает голову: Ян уже возле Дамира и кореша-два. Те увлеченно избивали упавшего Ваньку – и не успевают перестроиться, Ян же действует удивительно быстро и эффективно для интеллигента-ботаника. Ударом ноги в бедро опрокидывает на асфальт Дамира с битой, уклоняется от выпада кореша с кастетом – и сшибает его крепким хуком…

Секундная пауза – повисает, как капля, и тут же, на глазах, набухает новым действием. Яна, сжимая и разжимая ладони, поднимается с асфальта; копошатся избитый Ванька и оглушенный Яном кореш-два; подбирается сбоку кореш-один – боком, по-крабьи, без дубинала, но злой; вскакивает на пружинках и широко заводит для удара биту оскаленный Дамир… - и вдруг на нем повисает Аслан, оплетает по-обезьяньи, цепляется за биту, вопит отчаянно:

- Дамир, нет! Это учитель наш! Учитель!..

 

74.ЭНСК – ДВОР ЛИЦЕЯ, ПОДВАЛ. ВЕЧЕР

…Сквозь витое литье чугунной решетки на весь этот бардак смотрит Глеб Янсма. Лицо его с обильным пирсингом под низко надвинутым капюшоном ветровки спокойно и, пожалуй, слегка скептично.

Глеб снисходительно морщится, разворачивается и, поглядывая по сторонам, быстро трусит через газон к стене лицейского здания.

Присаживается на корточки возле накрытой решеткой бетонной ямы у полуподвального окна (окно слепо загрунтовано матовой краской, ноль света изнутри). Глеб ловко – одним экономным рывком, - поднимает тяжелую решетку. Ловко спрыгивает в бетонную яму. Длинными, неожиданно сильными пальцами жмет на боковую, узкую створку окна. Та внезапно подается – хотя казалась запертой. Глеб, распрямившись, аккуратно опускает решетку, накрывает яму и себя: атлант, прилаживающий откинутое небо на место. Ныряет в окно. Окно закрывается за ним – и снова кажется запертым.

…Плотную темноту разваливает надвое лезвие фонарика. Узкий яркий луч бьет из телефона Глеба. Поводя световым клинком, пластая темень, Глеб уверенно идет к двери. Металлическая дверь – одна из нескольких; тот самый выкрашенный в унылые тона дохлого кузнечика аппендикс, за которым лежат отлично звукоизолированные угодья трудовика Павла Кирилловича.

Глеб останавливается перед дверью, извлекает из кармана ключ, вставляет в замок, с бархатным лязгом поворачивает. Отворяет дверь, шагает внутрь. Нашаривает лучом блок выключателей на стене. Уверенно выдает короткий степ по кнопкам. Вырубает фонарик: по всему подвалу зажигаются тусклые вспомогательные лампы – не разом, а словно волна рыжеватого, чуть окислившегося света с легчайшим пенным треском набегает вглубь от двери.

 

75.ЭНСК – КВАРТИРА ФАСОЛЬКИ. ВЕЧЕР

С трудом, по-стариковски гудит холодильник. Захлебывается – становится слышно тиканье настенных часов. Сглатывает и снова гудит.

Яна и Ян – на тесной кухоньке, втиснутые на стулья возле откидного – от подоконника, от облупившейся батареи, - стола. Молчат: Яна нервничает, Ян – на вид спокоен. Косится на Яну. На холодильник. К дверце прилеплен буквами-магнитиками пожелтевший ватман формата А3, на нем – рисунок гуашью не то пастелью: черноглазый брутальный парень в черной флотской форме и бескозырке. Отдает честь, ленточки бескозырки взвиты ветром, синие полосы тельняшки рифмуются с синей условной разметкой акватории за спиной парня – в ней громоздится серый супермегагиперлинкор, проштампованный триколором и красной звездой, ощетиненный жалами орудий, паутинными локаторами, пакетами ПКР и ПЗРК. Называется полотно – «Брат». Подписано – «Мельник Иван, 6-й А».

Распахивается дверь, входит Фасолька – еще тоньше и бледнее обычного. В руках подтекающий красным влажный марлевый ком, одноразовый шприц, сломанная пустая ампула, жестяной тюбик мази, металлическая миска с розовой водой, - всё ловко, в охапке. Фасолька прикрывает дверь за собой движением локтя – но кухню успевает сбрызнуть едкой пеной музыкальной волны на излете – что-то агрессивное, кажется, «Кровосток».

Яна вскидывается, Ян спрашивает быстро:

- Ну как он?

Фасолька уже у раковины – быстро запихивает мусор в мусорник, миску в раковину, пускает воду.

- Я повязки с вишневским сделала, анальгин вколола… - споро отмывая миску, оглядывается, видит напряжение на лице Яна, убедительно: - Янчик, ну я все-таки год сестрой отпахала – в Гудермесе причем… Всё у него важное цело… - болезненно улыбается. - Ему поспать, а он не хочет… Музыку врубил…

- Оль, я бы все же вызвал скорую. От греха.

- Он не хочет, - повторяет Фасолька слегка беспомощно. Перекрывает кран, вытирает ладони полотенцем, врубает электрочайник. Вообще как-то хлопочет руками, будто не знает, куда их деть.

- Ольга Тарасовна, можно мне к нему? – громко говорит Яна, глядя прямо на Фасольку.

- Упертый – жуть, - Фасолька словно бы не слышит Яну. – Они… оба у меня такие… в отца. Роберт, знаешь – все время повторял, что он настоящий десантник… Безбашенный и безмозговый… - Фасолька криво усмехается, вдруг смахивает тыльной стороной ладони навернувшуюся слезу. – Ох, Янчик, прости пожалста…

- Оль, ну как минимум – если его тошнить начнет… или температура вверх полезет… вызывай скорую сразу. Не тупи. Ванька – пацан, круче только яйца, ты-то чего на подростковые понты ведешься…

- Да конечно я вызову, - Фасолька берет себя в руки. – Прости, Янчик, это… всё вместе просто. Я не такая идиотка, как-то же двоих вырастила.

- Да отлично вырастила.

Фасолька морщится, коротко машет рукой: брось. Ян смотрит на нее исподлобья.

– Оль. Я бы и ментов вызвал.

- Нет, - голос и лицо Фасольки вдруг становятся предельно жесткими.

- Оль, это другая история. Не Вадькина. И у нее может быть продолже…

- Никаких ментов! - таким взглядом стакан воды можно вскипятить. Ян секунду-другую выдерживает его своим-встречным, потом пожимает плечами:

- Что у Вадима слышно?

- Я не хочу об этом.

Ян вскидывает ладонь: мол, хозяин - барин. Фасолька, спохватившись, смягчается:

- Прости, Янчик…

– Я понимаю.

Электрочайник, достигнув пика, вырубается.

- Я хочу зайти к Ване, - вдруг говорит Яна очень спокойно и четко. Ян смотрит на нее, на Фасольку.

Но Фасолька будто бы опять ее не слышит – обращается к Яну:

- Нет, правда – это нервы всё… Может, ты хоть чаю попьешь?

- Да не стоит, - Ян смотрит на Фасольку озадаченно; переводит непонимающий взгляд на Яну – у той резко очертились скулы, а из глаз невидимо, но ощутимо заструились вымораживающие воздух змейки.

Фасолька лезет в дээспешный шкафчик.

- И водки немного есть, - информирует, добывая ополовиненную флягу беленькой. Ян молчит, морщась и хмурясь.

- Ольга Тарасовна, - голос Яны на грани срыва или взрыва. – Я вас чем-то обидела?

- Не хочешь? А я немножко выпью. И к Ванечке пойду, - Фасолька опять обращается к Яну, Яне – не отвечая и даже на нее не глядя. Набулькивает себе водки в стаканчик; видно, что рука ее дрожит. – Спасибо тебе, Янчик, ты вообще просто заходи в любое время, поговорим хоть нормально, не как щас…

Вливает в себя водку.

Ян встает.

- Оля… - ровно. – Почему ты делаешь вид, что Яны здесь нет?

- Кого? – голос Фасольки тоже ровен. Она ставит стаканчик в раковину.

- Яны. Левашовой, - Ян, терпеливо. – Это дочь твоей одноклассницы. Подруга твоего сына. Между прочим, она за него только что дралась, не убежала – я сам видел… Вот она сидит, – указывает пальцем на побледневшую, помертвевшую Яну. – Почему ты себя ведешь, как будто ее не существует?

Фасолька так и не поворачивает к Яне головы, не касается ее взглядом. После короткой паузы, без выражения:

- Для меня, Янчик, всей их семьи проклятой больше не существует.    

 

76.ЭНСК – ЛИЦЕЙ, ПОДВАЛ. ВЕЧЕР

Пальцы Глеба Янсма шустро бегают по клавиатуре.

На экране компьютера так же шустро трансформируется, вращаясь, грушевидная пластическая форма, оплетенная ячеистой координатной сеткой, испещренная цифровыми пометками и кривыми, переливается разными цветами, пускает вдруг побег, втягивает...

Глеб – в ушах наушники, в наушниках тяжелый технопульс, - вбивает последние команды. Откидывается на спинку офисного стула – нервной хлипкой конструкции на роликах, - чуть отъезжает по инерции от стола.

С удовлетворенной улыбкой наблюдает из-под приспущенных век, как за толстой прозрачной дверцей в багровом жерле программируемой стеклодувной печи в перекрестьи трубок и кургузых манипуляторов-шпателей набухает, лоснится каплевидный стеклянный пузырь…

 

77.ЭНСК – СКВЕР, НАБЕРЕЖНАЯ, УЛИЦА ВОЗЛЕ ЛИЦЕЯ. ВЕЧЕР

…Набухает, лоснится капля – оформляется в крупный, чистый страз. Два страза, синхронно – на густых ресницах Яны. Веки ее крепко сведены, и все равно просачивается предательская влага, наливается, округляется, теряет форму, скатывается по проторенным влажным дорожкам – вниз по лишенному выражения, обесточенному красивому лицу. Просачивается снова…

- Тезка, вы в порядке? – голос Яна.

Яна быстро отирает лицо тыльной стороной ладони, распахивает влажные глаза, оборачивается, наскоро улыбается:

- Ага.

Яна стоит на набережной Большой Воды, крепко-крепко вцепившись в перила. Желтоватый, мутноватый, будто плексигласовый колпак света накрывает ее сверху – брошенный одним из фонарей, что стоят цепочкой вдоль набережной. На плечи Яны накинута куртка Яна. Сам Ян, в рубашке, быстро подходит: в одной руке пластиковый стаканчик, обмотанный салфетками, в другой – початая крохотная, стограммовая бутылочка с карей жидкостью. Стаканчик он протягивает Яне:

- Пейте.

- Что это? – перенимает стаканчик, нюхает.

- Тут, - Ян демонстрирует пузырек, - коньяк. Тут… - показывает на стаканчик, - горячее молоко с сахаром. Вместе называется чай по-архиерейски.

- Вообще я… не пью…

- Вообще правильно делаете. Но конкретно сейчас – пейте.

Яна смотрит на Яна с сомнением. Потом осторожно пробует. И еще.

- Вкусно.

- Еще бы не вкусно. Миллионы монахов не могут ошибаться.

Яна делает еще глоток.

- Давайте залпом, - Ян, свинтивший крышечку пузырька, сам делает микроглоток чистого коньяку. Яна вливает в себя теплое хмельное пойло. Ян странным – болезненно-нежным, будто у вампира-толстовца, - взглядом смотрит на ее тонкую длинную шею под запрокинутым подбородком. Яна допивает, прислушивается к себе.

- Ну что? Отпустило немножко? – Ян, снова корректный, старший, застегнутый на все виртуальные пуговицы.   

- Да… Наверное... – Яна, быстро улыбнувшись, косится на учителя, переводит взгляд на Большую Воду; замирает; впитывает вид молча, как впервые.

Вид - уже вполне ночной - тёмен, темнота ворует у мира размер, делая его разом непроглядным и необозримым. На черную, латексную воду брошены, раскатаны от Того Берега до Этого зыбкие штрихованные рулоны разноцветного света – и когда налетает быстрый сумбурный ветер, и треплет белесые вихры акватории, кажется, что это не электрические огни намазаны на зыбь гавани - а изнутри ее, из глубин, сияет тайный свет залегшего на дно Китежа. Ветер разогнал дневные слоистые облака, метет остатки – меж редких ватных ошметьев зудит мелкая и частая, пубертатная звездная сыпь. От труб ТЭЦ тянется за облаками и не успевает косой     желтушный дым. Над трубами НПЗ стоят, как баньши, призрачные факелы. Колеблется, сокращаясь и растягиваясь, ожерелье огней Того Берега, скупо и функционально высвечен порт, переливается брошь бизнес-центра (несколько претенциозных стеклянных кубиков), меж двух тусклых фабричных термитников – черный-пречерный пробел пустыря, так и не ставшего кузницей атомных суперторпед.

- Как красиво, оказывается, - Яна, совсем тихо.

Ян – глядевший на Яну сбоку, - пожимает плечами:

- Красиво, - шагает к перилам рядом с Яной.

- И… - еще тише, - почему-то… страшно. Вам нет?

- Ну, бывало и пострашней, - Ян усмехается. – Тупо - света было меньше. Я тут часто тусил… в начале девяностых… В порту вон, - тычет пальцем, - электричество просто на ночь отрубали. А где бизнес-центр сейчас, - смещает палец, - там был ремзавод, но он уже году к девяностому сдох совсем… так что пацаны ремзаводские были голодные и озверелые, как стадо зомби… -  и еще смещает палец: - Вон, где пустырь… где завод недостроенный… там гопота с раёнов стрелки забивала: Цандера против портовых, ремзавод против всех. Такие махачи были – о-ё… Мне мой кореш номер раз, Леха Машканцев, в лицах потом расписывал.  

- Машканцев?.. – Яна смотрит изумленно. – Папа Егора?..

- Ну, - Ян ухмыляется.

- Так он же… полицейский? Майор?

- Теперь майор. А был боксер… - опять ухмыляется. – Мог бы сейчас на Рогожке, на кладбище, стоять - в бронзе и с ключами от бумера в руке… пацану от портовой братвы на вечную память… А вот глядите – живехонек, матерый мент, целый зам начальника Центра по борьбе с экстремизмом «Э»… Пойдемте?

Яна кивает; они бредут дальше по набережной.

- А третий кореш у нас был Зельц, Валька Зельцер. Вы, может, его знаете...

- Знаю, - в интонации Яны - внезапная неприязнь.

Сворачивают с набережной вбок – на густо обсаженную аллею через чистенький, благоустроенный сквер: в свете фонарей листва и хвоя кажется искусственной, искусно отлитой из пластмассы.

– Он с мамой переговоры ведет. Про папин бизнес.

- В смысле – переговоры?..

- Отжимает. Для губернатора, - на губах у Яны взрослая, цинично-горькая улыбка.

Ян косится на нее, осторожно:

- Да, Зельц же теперь у вашего… губер-губера… правая рука. Или левая. Или обе  сразу… - меняет тон, с энтузиазмом. – Так вот в девяносто третьем году он, между прочим, был панк.

- Прямо панк?.. – Яна округляет глаза.

- Прямее некуда! – Ян втыкает пальцы правой в свои волосы, дергает кверху. – Ирокез, в носу кольцо – всё как надо, ваш Глеб Янсма по сравнению просто пионэр и отдыхает в Артеке… Зельц был – враг системы, чё: бухло, трава, газета «Лимонка», накоси и забей. Лабал на басу в группе «Зашквар Чебурашки»...

- Как-как? – Яна прыскает.

- Вы не ослышались, - степенно кивает Ян. – Между прочим, я писал им тексты.

- Вы.

- Ну.

Яна смотрит на него оценивающе:

- И что, вы так же… как они… изменились?

- Ну, это со стороны надо… - Ян глубокомысленно мнет переносицу. – Мне-то, естественно, кажется, что я изменился меньше всех.

Несколько секунд Ян и Яна молчат. Яна останавливается – под пыльным колпаком у очередного фонаря, возле витой скамейки, новенькой-под-старину. Глядит прямо Яну в глаза:

- Ян Иваныч. Можно мне еще чуть-чуть коньяка?

- Вообще-то это уголовное преступление – спаивание малолетних.

- А десять минут назад было не уголовное?

- Десять минут назад у вас был стресс и шок, - Ян преувеличенно хмуро разглядывает Яну. – А так, если кто узнает – меня из школы поганой метлой…

- Еще глоток – и никто не узнает.

- Быстро учитесь, – Ян усмехается. Лезет в карман за пузырьком.

- Стараюсь, - Яна делает глоток – долгий. Отнимает узкое горлышко от губ, кривится. – Ффф… - сипловато. – А без молока – гадость.

Возвращает бутылочку Яну. Тот, неодобрительно покачав головой, убирает в карман. Идут дальше. Яна, вдруг: медленно, почти болезненно - будто с трудом подбирая слова:

- Знаете… у меня за этот последний год… как папу… посадили… такое чувство, что половина людей вокруг… не просто изменились – а… Как будто из них жерди какие-то полезли… как в фильме ужасов… как будто они, не знаю… оборотни. Вот был только что человек – а тут бац, и башка волчья… и слюни с клыков капают… - вдруг нервно хихикает. – Ну или это типа я оборотень. Перекинулась - а они меня от испуга вилами фигачат. Или убегают с воплями. Типа я прокаженная… - снова хихикает. – Зашквар чебурашки…  - поднимает странно мерцающий взгляд на Яна. – Вы, наверно, не понимаете вообще, про что я…

Ян грустно кривит рот.

- Ян Иваныч, люди разве меняются… ну, вот так вот - вдруг?

Ян – после паузы, не глядя на Яну:

- Я вообще не думаю, что люди меняются.

- Тогда что – они все раньше притворялись? Сейчас притворяются?..

Несколько секунд идут молча.

- Яна, вы же термин «темная материя», наверное, слышали? – Ян, вдруг, почти деловито.

- Ну да.

- Физики вот доносят – вселенная из нее состоит то ли на две трети, то ли на три четверти. Только мы ее не видим – ни глазами, ни… - Ян прищелкивает пальцами: ищет слово: -  …локаторами… никакими. В принципе не воспринимаем. Как бы ее нет. А она есть. Ее тут…- обводит окрестности руками, - …вообще большинство… - смотрит на Яну искоса. - Люди – такие же. Состоят из темной материи в основном. Что в нормальных обстоятельствах - никак не проявляется. А потом… – взмахивает руками, - бабах. Большой взрыв. Экстремальная ситуация. Человек оказывается под высоким давлением. Вдруг. И вся эта темная, неведомая масса – тут-то из него и вылезает… - умолкает; после паузы: - Короче, не берите в голову.

 - Почему вылезает одно дерьмо? – Яна, стеклянным голосом. – Почему не хорошее что-нибудь?

- Хорошее тоже, - Ян устало пожимает плечами; из него словно пар вышел; становится видно, что ему в рубашке холодно. – Просто редко. Хорошее, Ян, как правило, не прячут… Так что – это нормально.

- Вас послушаешь - вообще всё нормально. Вот по человеку же вообще невозможно заранее понять, что из него вылезет… Это тоже нормально?..

Ян – тускло:

- Да человек ведь обычно и сам не знает.

Опять шагают молча – в ближней перспективе аллеи уже видна освещенная улица, большие дома…

- Как-то у вас жутко выходит, - говорит вдруг Яна. – Из кого угодно может вылезти что угодно. А он типа даже не виноват.

- Почему - жутко? По-моему, наоборот… обнадеживает… Настоящих прирожденных злодеев – ничтожное меньшинство. Не больше, чем настоящих святых. А остальных просто не надо ставить в экстремальную ситуацию. Под давление. И будут люди как люди…

Ян и Яна выходят с аллеи на улицу – ровно на освещенный перекресток возле Энского лицея, под рекламный щит с чьим-то длинным изречением, к груде песка и щебня возле огороженной ямы. Мигают счетверенным оранжевым унылые светофоры. Мигает сутулый эвакуатор – на платформе у него криво горбится покореженный мотоцикл Ваньки, рядом курят двое парней в форменных робах. Зиждется черный джип, возле которого нервничают двое кубических парней в черном же – с мобильниками в руках. Телохранители.

Узрев их, Яна встает столбом. Виновато и растерянно:

- Ой блин.

Телохранители тоже видят Яну и Яна. Устремляются на рысях.

- Яна Евгеньна, ну вы!.. - передний, подбегая: белесый густоголосый шкаф в костюме. – Вы зачем телефон отключили?..

- Я не отключила, Витенька, - смиренно откликается Яна: пристыженная, покаянная версия Яны-один, юной ретро-красавицы, полной свежести и жизни. - Я разбила и утопила, в такой последовательности.

- Где? – Витенька смотрит обалдело.

- В яме, - Яна тычет пальцем; второй телохранитель, опережая кивок белесого (и старшего), споро лезет в яму. – Извини, Витенька.

Белесый Витенька, бережно прихватывая Яну за локоть – а зыркая при этом мрачно на Яна:

- Яна Евгеньна, вы в порядке?

- Да-да-да… - Яна, спохватившись, оборачивается. – А это Ян Иванович, наш историк… Виктор… папин сотрудник…

Ян кивает. Витенька, не отвечая, прожаривает Яна взглядом, поводит носом; Яне - взволнованно:

- Вы спиртное употребляли?..

- Немножко, - Яна улыбается. – День рождения же.

- Чей?..

- Чей-нибудь - обязательно.

Витенька глядит грозно-укоризненно – и беспомощно; как-то сразу понятно, что он, конечно, втюрился в свою подопечную. Напарник Витеньки выбирается из ямы, оскальзываясь на сыпучем склоне. Штиблеты и брюки снизу мокры, и правый рукав ниже локтя; в руке – разбитый Янин телефон.

- Ян Иванович, а давайте мы вас подвезем? – Яна сбрасывает с плеч куртку.

- Прогуляюсь.

Яна разглядывает его, чуть склонив голову набок.

- Спасибо вам, - протягивает куртку.

- Да бросьте, тезка, - Ян перенимает. – Маме физкульт-привет.

Яна улыбается, кивает. Идет к машине, оглядывается. Телохранитель с телефоном сопровождает ее. Витенька чуть задерживается.

- С вами отдельно побеседуем, - информирует со значением, пялясь в упор.

- Обращайтесь, - Ян, надевая куртку, спокойно возвращает взгляд.

Витенька припускает за Яной и напарником.

Хлопают дверцы. Джип резко берет с места, уносится. Ян провожает его взглядом. Вынимает из кармана пузырек с остатками коньяку. Запрокидывает голову, вливает в себя. Глядит попутно на рекламный щит: там, снабженная эмблемой Единой России, цитата из философа Ильина – про то, как важно для будущего страны голосовать на выборах. Ян усмехается, точным броском отправляет пустую тару в яму (дзынь). Подносит к уху телефон…

- Кофе тут еще наливают?

 

78.ЭНСК – ГОСТИНЦА В БИЗНЕС-ЦЕНТРЕ. ВЕЧЕР

Статичный фас дорогого гостиничного номера – футуристическое тусклое бра на стене, зеркало, типовой геометрический контемпорари арт, на дне большого окна в черничном киселе позднего вечера висит ровно срезанная верхушка окружающего города – крыши, пара высоток, телебашня: номер, видать, на высоком этаже.

Звучит длинный, прерывистый женский стон. Звякает прибывшая смска. Стон пресекается.

Женщина – Ася Левашова, - возникает в поле зрения: садится на кровати. Ася голая, не остывшая после любви, кажется сейчас одновременно и как-то старше, и ярче, витальнее; словно слегка подсвечена изнутри, на щеках - кляксы румянца.

В руке ее объявляется телефон. Ася смотрит в него. Встает.

- Всё. Разбегаемся.

Шагает из поля зрения.

Мужской голос – богатый артистический баритон:

- Вообще-то я нацелился на продолжение.

- Продолжение следует, - голос Аси. – А щас по домам. У меня сегодня с Женькой сеанс связи. По скайпу.

Мужчина садится на кровати. Это Валентин Зельцер. На гладкой, в меру прокачанной груди лоснится подсыхающий пот.

- А говорят, у нас пенитенциарная система зверская… По скайпу из Лефортова – очень гуманный сервис.

- Мне этот сервис, - Ася деловито одевается, собирая раскиданные по номеру предметы гардероба, - стоил как кабель спецсвязи от Москвы досюда проложить… - натягивает брючки, прогибается в талии. – Оххх… у меня теперь все мышцы ноют.

- Видишь, - Валентин встает; самодовольно: - Как-то пока обхожусь без мидий.

- Про влияние мидий на потенцию - это была импровизация. Я не в курсе в целом.

- А зачем?.. – Валентин, с рубашкой в руке, удивленно.

- Под запись, для полноты образа. Чтоб ты мог своему начальству на пальцах показать: крутая циничная упертая алчная сучка, ничего святого, чисто бабло, проще договориться.

Одеваются.

- Ты, кстати, по баблу особо его подвинуть не рассчитывай, - Валентин накидывает на шею галстук. – Я наоборот боюсь – как бы у него ширмак не упал. Наломает дров…

- Чтобы что? Всем будет бо-бо. А так у нас с ним назрел типичный вин-вин… - Ася выглядит чуть удивленной.

- Аськ, ты не врубаешься, - Валентин, ловко заплетая узел, поворачивается к уже одетой Асе. – Губер-губер – он не ты, он пещерный мужской шовинистический кабан, таких в первом мире уже с производства сняли. Это для тебя вин-вин. А для него – кто кого нагнет и выебет. Мысль, что его нагнет и выебет баба – она, я думаю, в принципе в его черепе не умещается.

- Так подгони мне еще инсайда – и уместится. Еще грязной лжи…

- Реально не врубаешься, - с сожалением.

Ася молчит. Валентин подхватывает пиджак.

- Ну что, партайгеноссе, расходимся по одному?

…Едут, тем не менее, вдвоем – в пустом зеркально-хромированном лифте. Но стоят как посторонние люди – дистанция в метр, размножены зеркалами: сильные, ухоженно-моложавые, дорого и со вкусом упакованные особи. Лифт бегло пролистывает этажи сверху вниз: 13... 11… 9...

Ася, вдруг:

- Зельц, что мы вообще делаем, а?

- Обмениваемся тем, без чего невозможна жизнь, - Валентин усмехается; отвечает он без паузы – словно ответ лежал готовый. – Жидкостями и информацией.

- Зачем тебе это?

- Ты про жидкости?.. – Валентин, ядовито; Ася коротко смотрит на него, не отвечает; тот вальяжно пожимает плечами. - Ты в курсе, я люблю играть.

- Доиграешься, - бормочет Ася и снова молчит.

…5… 3…

- Зельц, ты же понимаешь, что как только Женьку выпустят – у нас с тобой сразу всё? – Ася, внезапно, жестко.

Зельц медлит.

- Я тебя услышал.

- Ненавижу этот ответ, - Ася смотрит на Валентина холодно. – Вот это вот голимое жлобство русское.

…1: мелодично ойкает приземлившийся лифт. Разбегаются зеркальные двери.

- Учи английский, - ровно выдает Валентин свою присказку и выходит первым.

Ася провожает его студеным взглядом, отраженная в зеркалах...

 

79.ЭНСК – ОСОБНЯК ЛЕВАШОВЫХ. ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

…нет - в одном зеркале: над раковиной в просторном, дорого укомплектованном санузле. Приблизив лицо к мерцающей амальгаме, по-рыбьи скруглив рот, плавно и точно орудуя тюбиком, Ася кроет красивые губы томно-алым, с проблеском, тоном.

Из-за двери глуховато, но беспрекословно гремит крупнотоннажная бравурно-гипнотическая классика – Вагнер, Бетховен, может быть, Прокофьев.

Ася вкручивает помаду в колпачок,  чуть отстраняется, быстро сканирует себя. Хороша: ощущение эротической витальности, как это бывает с блондинками в расцвете, от умышленного, дорого-вульгарного макияжа только крепнет, и наряд на Асе сногсшибательный – портняжный мутант, схваченный и пошитый хитрым кутюрье в кросскультурном прыжке из кимоно в брючные костюмы.

В ложбинке груди лежит кулончик с голубыми камнями, на хрупком запястье – тяжелые, мужских брутальных пропорций, котлы.

Ася принимает брошенный зеркальным двойником вызов – резко разворачивается, быстро выходит, сжимая в пальцах помаду, как училка - мел. Стремительно просквозив большую спальню (холмистое, голубовато-бежевое), оказывается в длинном коридоре, идет (какие-то картины, какие-то двери, не понять, богатый дом – или дорогой отель), сворачивает (отдаленный, но грозный и даже нарастающий триумф классического звука продолжается, меж тем, - и придает Асиному слалому параноидальный привкус кубриковского «Сияния»), еще сворачивает – музыкальные раскаты совсем уже довлеют и доминируют: раскатываются они из-за очередной двери – возле которой переминается бодигард Витенька; на профессионально нейтральном табле явственно, однако, различима тоска.

Ася постукивает тюбиком помады по часам на запястье, вопросительно кивает на дверь; Витенька молча разводит руками. Ася стучит в дверь – слегка, сильнее, сильно.

- Мама! – нет ответа.

Дергает ручку… заперто изнутри.

Мотает головой Витеньке – разберись, мол. Тот покорно кивает, косолапит к двери – Ася, разминувшись с ним на встречном курсе, выворачивает из коридора к лестнице, юно ссыпается по ступенькам – и оказывается в огромной кухне-гостиной. Устремляется к ее смысловому центру, неотменимому, как соборная площадь в средневековом городе: к обширному обеденному столу, оцепленному дюжиной идентичных стульев. На столе стоит серебристый МакБукПро с темным экраном. Ася быстро перешагивает через рельсы игрушечной железной дороги, аккуратно ставя стопу (винтажные туфли, высоченная танкетка) меж идиллических придорожных домиков в оторочке пластмассовых акаций и натуралистичных ангаров-пакгаузов; как раз в этот миг по рельсам – в арке Асиных точеных ножек, словно она мифологический колосс, - проносится состав. Бравурная классика свыше продолжает громыхать. Ася делает еще шаг, другой – пересекает рельсовой кольцо повторно, отвлекается, и закруглившийся как раз состав врубается в Асину подошву. Крушение. Катастрофа…

- Мааааам! Ты зачем бронепоезд подбила!.. – к Асе бежит очень недовольный белокурый мальчик лет пяти в футбольной форме «Барсы» (номер и имя одного из легендарных нападающих) и с танком в руке; за ним поспешает строго одетая матрона лет шестидесяти – видимо, няня. – Русские как теперь победят!..

- Санечка, все равно сейчас надо объявить перемирие, - Ася улыбается.

- Не хочу перемирие, русские всегда побеждают!

- Сашенька, сейчас папочка звонить будет, иди ко мне!.. – бонна настигает мальчика, когда он уже почти добежал до Аси, пытается подхватить его на руки, - Саша разворачивается и сильно лупит бонну пластмассовым танчиком по руке. Та ойкает.

- Саш! – Ася перехватывает руку мальчика, сжимает. – Ай-яй! Мы не бьем людей! Мы только даем сдачи плохим! Разве Зин-Степанна у нас плохая?..

Саша смотрит на маму исподлобья. Зин-Степанна преувеличенно охает, баюкает ушибленную руку.

- Саша?..

- Неплохая, - мрачно сообщает Саша.

Полет валькирий со второго этажа резко обрывается.

- Извинись сейчас же перед Зин-Степанной, - Ася выпускает руку сына.

Саша мрачно глядит на страдающую Зин-Степанну. Буркает:

- Звини.

Ася, кивнув, шагает к столу с ноутбуком. Зин-Степанна распахивает Саше щедрые объятья. Тот, однако, уклоняется и кидается за Асей, бросив танк, перескочив опрокинутый набок «бронепоезд» и разнеся кедиком депо.

- Дооочь!.. – кричит Ася.

- Мам, мам, а мне Петька Петухов пригрожал!.. – кричит Саша, отчаянно вцепляясь в Асин наряд.

- Иду!.. – кричит откуда-то сверху и издалека Яна.

- Что он тебе делал?.. – Ася смотрит сверху на Сашу. Сын похож сейчас на соскучившуюся собачку.

- Он пригрожал… что меня в тюрьму посадят...

- Это почему вдруг? – Ася хмурится.

- Потому что папа бандит и много украл денег, и меня тоже за это посадят, - бормочет Саша, глядя на маму с надеждой. Асино лицо мгновенно становится ледяным, даже злым (и сразу понятно, от кого у Яны эта способность – мигом вымораживать воздух вокруг; но Яне пока подвластен лишь холод – не злость). Ася присаживается на корточки. Мягко берет замершего Сашу за плечи, мягко, почти нежно, – на резком контрасте с лицом и глазами, - говорит:

- Твой Петька так сказал, потому что он дурак. А ты в следующий раз ему скажи… - Саша жадно ждет продолжения, - …что он глупый злой петух, и что когда его самого за это в тюрьму посадят, ему там плохо придется. Ясно? – Саша неуверенно кивает, Зин-Степанна неодобрительно охает. – Или ничего не говори, а просто двинь ему в нос, - Ася быстро гладит сына по щеке, распрямляется.

- Мы не бьем же людей? – Саша, с сомнением.

- Правильно. Мы даем сдачи. Когда люди нас первые бьют. Или просто так обижают, ни за что… - Зин-Степанна тем временем покачивает головой, губы поджаты; Ася разворачивается к ней, холодно. – Что, Зин-Степанна, не одобряете меня?

- Асенька Ефимовна, - голос Зин-Степанны тоже контрастно сладок. – Вы мать, вам решать, но детки ж не виноваты, они за взрослыми повторяют, а сами просто не понимают еще…

- А потом вырастают, и все равно ни хрена не понимают, - злость прорывается в Асин голос. – Только другим жить не дают.

Ася добирается наконец до компьютера, бросив помаду на стол, жмет на клавиши, возит пальцем по тачпэду. Одновременно сверху по лестнице начинает спускаться Яна в платье – а в дальнем конце кухни отворяется неприметная дверка и оказывается дверкой лифта-подъемника: за дверкой - инвалидная коляска, в коляске – неимоверно сухая старуха (жидкие гладкие волосы с голубоватым отливом, бледно-голубое шелковой платье, прозрачно-голубые немигающие глаза, жесткое лицо – все из остроугольных треугольников, птичьи когти воткнуты в подлокотники кресла, пробка слухового аппарата торчит из уха), за старухой – возложивший могучие длани на коляску унылый Витенька. Витенька катит коляску через помещение, Яна сбегает по лестнице:

- Всё, я готова.

Ася озирает дочь: пестрый десигуалевский платочек на шее, обманчиво скромное дизайнерское платье в мелкий узор явно тесновато в груди.

- Оно ж тебе мало уже, - Ася подносит руки к своему бюсту, чуть пошевеливает ладонями… – Тут.

- Мне его папа тогда в Барселоне купил, - Яна, с вызовом и значением.

Ася приподнимает ладони – умываю, мол, руки; глянув на часы – и на экран ноутбука:

- Зин-Степанна, цигель-цигель.

Та суетливо принимается квохтать вокруг хмурого Саши, поправлять беленькие густые волосики, одергивать формочку каталонского форварда, подхватывает смирившегося мальчика на руки, что-то приторное журчит ему на ухо.

Яна - матери, с некоторой мстительностью – указывая пальцем на свои губы:

- Ты же мне говорила - это стопроцентно блядский цвет?..

- Яна!.. – Зин-Степанна негодующе вскидывается от Саши, одновременно как бы расчпушившись, прикрывая его всем телом от Ужасного Слова. Ася только осуждающе качает головой. Яна в притворном смущении прикрывает рот ладошкой. Она довольна.

Витенька подвозит старуху. Голубые глазки глядят мимо Аси.

- Мама, вы в порядке? – старуха не отвечает, Ася нагибается чуть ниже, говорит громче: - Вы прекрасно выглядите!

Ноль реакции; Ася вопросительно смотрит на Витеньку. Тот, смутившись, быстро вынимает слуховой аппарат из уха старухи, вертит в пальцах, пожимает плечами - все работает; осторожно возвращает затычку в ушную раковину.

- Мама, вы сегодня замечательно выглядите! – вежливо орет Ася.

- Не ори, я не глухая, - с достоинством отвечает вдруг старуха басом.

Яна прыскает.

Квакает сигнал вызова в скайпе.

Все суетливо кидаются к столу. Видеозвонок от пользователя Levsha71: Ася принимает и этот вызов. Она волнуется, быстро поправляет Яне челку, шарфик, себе -кулон…

Прямоугольник скайповского экрана непроницаемо черен. Только в правом нижнем углу его, в маленьком выделенном прямоугольничке, отражаются сами Ася, Яна (плечом к плечу и очень сейчас похожие), Саша с мордочкой насторожившегося зверька – на руках у бонны, Витенькин обширный торс и непроницаемый лик старухи на его фоне. В ноутбуке что-то раскатисто, смачно-жвачно хрустит.

 - Жень?.. – Ася, осторожно.

- Аська, ты тут? – пригашенный и надтреснутый Сетью зычный, энергичный вокал сильного, крупного человека.

- Папа! – Яна.

- Папка!.. – Саша.

- Мы все тут! – Яна. – И бабушка!

- Женечка, а ты видишь нас?.. – Ася, озабоченно.

- Папка, а зачем ты в тюрьме?.. – Саша, громко. Зин-Степанна в ужасе что-то шепчет ему в ухо.

Левашов смеется - дрянная связь превращает вольный, широкий смех в хрусткий кашель.

- Ничего, сын, я выйду скоро… - отвечая Асе: - Не, ни фига не вижу, черный экран. А вы?

- Папк, а мне Петька… - начинает Саша; бонна сильно встряхивает его; Яна – Зин-Степанне, возмущенно:

- Не трясите его!

- Что? – Левашов из ноутбука.

- И мы тебя совсем не видим! – Ася, грозно сверкнув очами и показав кулак всем.

- Что ты говоришь?

- Не видно ничего, пап! – Яна, звонко.

- Ага. Ща, девчонки, погодите… я попробую…

- Жень, может, и так… - начинает Ася; и враз тонет в оглушительном хрусте, скулосводящем визге из динамиков ноутбука; Ася с Яной подаются назад, Саша испуганно утыкается в плечо Зин-Степанны, - только Витенька сохраняет профессиональную невозмутимость, да в лице старухи ничто не вздрагивает.

Какофония обрывается.

 - Как теперь? – спрашивает из черного прямоугольника баритон Левашова: неожиданно сочный, громкий, ясный.

- Ничего не видно, Женечка, - Ася, расстроенно. – Зато…

- Ась? Ян?

- Папа, все как ра…

- Девчонки? – перебивает Левашов. Яна осекается.

- Женя, ты что - нас не слышишь больше? – Ася.

- Ау?

Ася быстро возит пальцем по тачпеду.

- Ау?

- Жень?..

- Вы куда все пропали?

- Слышишь теперь?! Скажи что-ни…

- А-у. А-у. Раздватри. Аська-а?.. Ты где?..

Ася, Яна, все-все-все молча смотрят на черный прямоугольник.

- Проверка связи…

- Папка! – Саша, драматически.

- …Земля-земля, проверка связи, - не слыша сына. – Айнцвайдрай...

- А почему папка нас больше не слышит? – интересуется Саша.

Все молчат. Ася опять бессмысленно поправляет кулон в ложбинке.

- А-а-а-у-у, - Левашов, уже безнадежно.

Повисает пауза.

- Блядь, ну какого хуя, - говорит вдруг Левашов громко, с тоскливым недоумением. – Куда опять всё делось?

 

 

Часть III. Октябрь - декабрь

 

80.ЭНСК – МОСКВА. ОКТЯБРЬ . УТРО - ДЕНЬ

Под безбашенную кельтскую плясовую скорый Энск-Москва проносится через переезд. Красный унылый семафор, одинокая фура. С желто-бурых кленов сшибает воздушной волной лиственные лохмотья. Распальцованный лист смачно хлопает об лобовуху фуры, залипает.

ТИТР: Месяц спустя - 21 октября…

Хмельное буйство скрипок, пулеметный темп ударных; плясовая колотится в барабанные перепонки отрубившегося Яна – уши его закупорены наушниками, рот приоткрыт, голова привалилась к оконному стеклу сидячего вагона.

Металлический степ вагонных колес новой партией врывается в ирландский перепляс: поезд вылетает на мост. Ян открывает глаза. Косые фермы моста бешено мельтешат, будто ноги ошалелых танцоров. За и под ними в пламени рассветных софитов полыхает слюдянистым розовым река.

…Плясовая продолжает звучать, когда Ян целеустремленно шагает в вечной толпе по Площади Трех Вокзалов.

ТИТР: …Москва

…И все еще звучит – пусть и ослабев, - когда Ян вынимает одну музыкальную заглушку из уха, придвигается к прилавку цветочного ларька (разноцветные салюты роз, гладиолусов, гвоздик, орхидей, пугливые свечные огоньки, тепличная испарина):

- Эти почем у вас? – тычет пальцем в туго скрученные, мясные алые бутоны на длинных шипастых древках.

- Двести пийсят, - киргиз-продавец подмигивает золотом коронки. – Лучши розы, свежи-свежи! Девушке берешь, да?

- Угу, - Ян лезет в карман. – Шестнадцать дайте.

- Плохо четный, плохая примета! – пугается киргиз.

- Я не суеверный, - Ян бросает на прилавок мятые купюры, втыкает наушник на место.

…И ураганит плясовая с новой разнузданной силой, когда Ян с охапкой алых роз шагает по окраинному московскому кладбищу: засыпанному листвой, грязно-бурому с редкими пятнами малахита, брызгами граната, прожилками золота; безлюдному, бесконечному.

…И резко обрывается, наконец: Ян сует наушники в карман. Стоит за кустом, за чьим-то сколотым замшелым надгробьем, глядя на людей в полусотне метров. Трое – семья: мужчина, женщина – оба в темных тонов одежде, плюс-минус ровесники Яна; пацан лет тринадцати - сын. Ян смотрит, как они переступают, перебрасываются, присаживаются, поправляют, как женщина, вздрагивая от неслышного плача, утыкается мужчине в плечо, как подросток с окостеневшим белым лицом отворачивается в сторону.

Когда они, уходя, движутся мимо по аллее, Ян отступает глубже – в укрытие из ржавеющих веток и грязного гранита.

…И уже сам стоит над той же могилой - сравнительно свежей, не слившейся еще с жухлым фоном: расползшийся венок (на ленте что-то написано – «любимой дочке и сестре»? - взгляд Яна шарахается от этой ленты), гвоздички, свечечки. Небольшой и округлый могильный камень – скорее могильный валун. Фото девушки с темными прямыми волосами в овальной рамке. ИНГА РЯЗАНЦЕВА, 21.10.1999 – 17.07.2016. Сегодня ей семнадцать лет.

Лицо Яна кажется сейчас одутловатым, лишенным мимики – словно ему с запасом вкатили наркоз у дантиста. Наконец, он тяжело опускается на корточки, кладет на могилу свои розы – шестнадцать, только шестнадцать.

Неловко растопыренными – будто и руку он отлежал – пальцами лезет во внутренний карман куртки. Добывает маленький флакончик – в форме не то башни, не то шахматной ладьи: чуть вогнутый в талии стеклянный цилиндрик с зубчатой короной, в нем золотистый тянучий проблеск – духи, масло?..

Ставит к камню, к фотографии…

По лицу Яна пробегает вдруг кратчайшая рябь. Ян хватается за подбородок – словно и впрямь зуб дергает, поспешно встает, разворачиваясь… - и отшатывается от неслышно выросшей вплотную за его спиной худющей девушки-гота. Вся в коже, на щеке слеза черной тушью, в белых косточках левой – две черненые гвоздичики. Ян оскальзывается, взмахивает руками, - сейчас плюхнется прямо на могилу; но узкая бледная ладонь готки удерживает его, ухватив за рукав.

…И вот уже Ян в окраинном фастфуде, быстро оглянувшись, щедро плещет себе в картонный стакан с эрзац-кофе из контрабандной фляжки. Девушка-гот с поразительным для бледного почти бесплотного умертвия аппетитом пожирает гигантский бургер.

- Взять тебе еще чего-нибудь?

- М-м, - отрицательно; готка с ловкостью анаконды уталкивает остатки бургера в рот, жует: острые скулы ходят, как поршни. Ян наблюдает за ней, прихлебывая. Готка, заглотив добычу, возвращает Яну взгляд, приправленный непонятной многозначительностью. Делает глоток из его стакана.

- А ко мне, между прочим… потом же… приходили… - со значением.

- Следователь? – Ян, спокойно.

- М-м… - и опять со значением; Ян лишь вопросительно приподнимает бровь – готка чуть наклоняется над узким столом, громким шепотом: - Фээсбэ.

Ян молчит.

- Я им ничего не сказала.

- Про что?

- В смысле?.. Про ваш с Ингой… роман… - видя очень спокойное, очень вежливое лицо Яна - с простодушным нажимом: - Ну как - что вы трахались с ней.

- Юля, - голос Яна звучит очень ровно, очень доброжелательно. – Ты ошибаешься. Мы с Ингой дружили, а не... трахались.

Готка Юля теперь чуть откидывается назад; смотрит на Яна с прищуренным пониманием и, пожалуй, некоторым снисходительным презрением.

- Да харэ, Янваныч. Мне-то вы эту шнягу щас зачем?.. Я ж не фээсбэ… – хмыкает, самодовольно. - От меня у Инги секретов не было.

 

81.ЭНСК. СИЗО - ДОПРОСНАЯ. ОКТЯБРЬ. ДЕНЬ

На покарябанной столешнице – ладони тыльной стороной вверх. Широченные, крепкие, в старых белесых шрамиках, с мозолями на костяшках. Лежат неподвижно – отчего похожи на диковинных водных зверей, выброшенных на сушу: то ли звезды морские, то ли морские котики…

Ладони Лехи Машканцева. Он разглядывает их со странным приторможенным напряжением: как будто должен что-то важное про них вспомнить, и вот не может. Переворачивает: линии – жизни, судьбы и всего остального, - глубоки и длинны, словно они тоже шрамы.

Больше на столе ничего нет.

Леха поднимает взгляд: в двери лязгает замок. Ладони сжимаются в кулаки, упираются в стол: Леха поспешно поднимается. Крупные ноздри его трепещут – лишь это и выдает волнение.

Двое ментов вводят в допросную подследственного со скованными спереди руками. Вадька Мельник, Мел. Лицо осунулось, застарелые следы побоев легли, как тени.

Они с Лехой смотрят друг на друга буквально секунду. Мел, разворачиваясь, резко подается назад, к двери. 

- Какого хера, - глухо, неодушевленным голосом. – В камеру верните.

Один из конвоиров дергает его обратно – за локоть. Мел с силой вырывает спаренные браслетами руки:

- Я не обязан с ним говорить!

- Э! – у второго конвоира уже дубинал в руке, замахивается – скованные кисти Мела прыгают кверху, прикрывая голову… Удара нет. Запястье конвоира перехвачено широченной лапой Машканцева. Рядом с ним конвоир с дубинкой-тонфа – как ребенок с прутиком. Майор небрежно отталкивает руку и всего конвоира к двери.

- Кыш, - ровно.

Менты поспешно и молча выходят. Лязгает дверь. Леха смотрит на Мела: тот, ровный и худой (отощал за месяц), как доска, привалился к стене – спиной, затылком; подбородок задран, черный взгляд демонстративно бьет мимо Лехи.

Молчат.

- Не хочешь со мной говорить? – Леха разворачивается, косолапит к столу, как гризли. – Ну и не говори… - нагибается к рюкзаку на полу. – Пожри просто, - добывает из рюкзака бумажный пакет: бурый пакет с логотипом Макдоналдса. Точно как Счетовод месяц назад. Черные глаза Мела глядят на этот пакет без выражения. Леха бросает его на столешницу, обходит стол, падает обратно на стул, извлекая из него жалобное оханье.

- Олька всё на тебя жаловалась… - тоже теперь не глядя на Мела. – Жрет, мол, всякий мусор… как голубь… гастрит заработает… А я ей говорю – да ну чё ты хочешь, эту хавку все дети любят… туда же добавляют чё-то, наверное… - усмехается, смотрит опять на Мела; двигает по столу пакет. – Да бери, можешь молча жрать. Я не обижусь.

Мел не двигается, не реагирует. Леха, помолчав:

- Ладно. Как скажешь.

Трет щеку, морщится.

- Вадь, чё за херню ты ваще творишь?

Мел молчит.

- Мы же оба с тобой знаем, что не ты стрелял.

Мел молчит. Леха сопит – но продолжает ровно, спокойно:

- Да нормальный адвокат твоё чистосердечное с говном смешает и суд накормит. По вашему же видео дурацкому понятно, что ты физически стрелять не мог. И про ствол ты… утопил ты его, ага… уссаться, блин. Ты бы водолазов хоть пожалел. Вадим?

Молчит.

- Ты что, совсем… д…дурак?.. – Леха, как ни старается, начинает заводиться. – Я тебя за умного парня всегда держал. Ты что, не понимаешь, во что тебя тащат? Вот эта вот лажа – про Жеку… про Левшу… Что какой-то клоун от него пришел и Саяфа тебе заказал… Ага, он еще, блядь, президента Кеннеди заказал и эту… Индиру Ганди… - Леха зло хмыкает – передергивает зубастый оскал, как затвор, невольно повышает тон. – Ты врубаешься ваще, какую ты себе статью лепишь?!

Мел молчит и смотрит мимо.

Лехины ладони уже сжались в пудовые кулаки; майор делает над собой титаническое усилие – разжимает их обратно, загоняет внутрь рвущуюся злость на идиота Вадьку. Давя одни и подбирая другие слова, ровно, почти ласково, уткнув зенки в столешницу – чтоб не заводиться:

- Вадь. Ты… пойми… – это серьезно все. Это, может, серьезнее всего вообще в твоей жизни. О себе ты не думаешь? – не, ну чё, ты пацан, воин, бля… Так ты о матери подумай. О Ваньке… - поднимает все-таки взгляд. – На тебя давит же кто-то, да? Кто? Прижали тебя – чем? Ну объясни – ну разрулим же, ты ж знаешь, кто я!.. – сжимает-разжимает ладони. – В этом, сука, городе я кто… И… тебе… кто я... Вадь…

Замолкает, тяжело дыша – как на стенку вскарабкался. Шарит воспаленным взглядом по лицу Мела. Окостеневшему, упрямому, бледному. Со взглядом мимо и поверх Лехи, - то ли в одно из двух зарешеченных окон, то ли в простенок меж ними – на парный портрет президента и премьера, жмущих друг другу пацанские ладони.

- Да че ты, блядь, партизана корчишь?! – Леха взрывается наконец, ладони с пушечным грохотом херачат по столешнице. – Я тебе помочь хочу!..

Мел вздрагивает.

- Дядь Леш, - голос Мела тих. – Ты уходи щас. И не лезь к нам больше.

…Бурый пакет из Макдоналдса летит в металлическую урну. Леха Машканцев косолапо прет от проходной Энского СИЗО к своему «форестеру», половиной туши влезшему на тротуар. Отзываясь на радиоимпульс, джип квакает и подмигивает габаритами.

 

82.ЭНСК – МАЛИНОВСКИЙ РЫНОК. ОКТЯБРЬ, ДЕНЬ

Широкий нож вспарывает белесое рыбье брюхо. Рука в резиновой перчатке лезет в багровую щель, выдирает спутанный моток требухи, весь в потеках, швыряет в картонную коробку. Нож взлетает, опускается, и еще раз, – отчекрыженная рыбья башка с пластмассовыми кнопками глаз тоже летит в ящик. Бегемотистая тетка в замызганном целлофановом переднике поверх халата пасует выпотрошенную рыбину к товаркам, берет новую из ящика, брякает на разделочный стол – весь в разводах крови и слизи.

Напортив, через проход, обвислый, сильно пьющий мясник рубит стойкую отмороженную баранину.

Желтоватые бройлеры в гинекологических позах. Яйца в бильярдной треугольной кладке. Бакалея, курево, санкционка. А в овощных, во фруктовых рядах – гранаты оттенков запекшейся крови, пирамиды свекольных ядер, баклажанных снарядов, кабачковых мин, тыквенных торпед. Соленые огурцы в ведре – как патроны «эрликона», специи в лотках – как порох и селитра россыпью. Тлеет в банках и баночках греческий огонь меда и масла, напалм аджики, ткемали, сацебели. Щербата плитка пола, катят тележки подсобные рабочие, орут, подманивая и клеясь, торгаши (тут много обоего пола южан и азиатов), шаркает сотнями конечностей классово и визуально разнородная – от провинциальных хипстеров до обветшалых пенсионерок, от телок модельного класса до крупных жлобов мелких криминальных пород, - толпа…

Обширный гулкий ангар, Малиновский рынок – главный базар города.

По центральному его, широкому проходу катится большой апельсин. Гонится за апельсином на крачках раскосый мальчик года-полутора. Прихлопывает верткого оранжевого колобка ладошкой. Поднимает темные глазки - на что-то надвигающее, нависающее. На больших, крепких мужчин в черном – быстро, нахраписто шагающих, не глядящих под ноги – сильные свои ноги в тяжелых крепких ботинках.

Молодая азиатка в синем рабочем халате выдергивает карапуза буквально из-под подошв, шарахается к лоткам. Мальчик цепко сжимает апельсин. Мужчины в черном, не обращая на маму и мальчика внимания, проходят мимо - раздвигают хаотичное брожение работников и покупателей, как клин боевых кораблей разваливает надвое кишащую шлюпочной мелюзгой гавань. Флагман – худой носатый южанин в дорогом шерстяном пальто, в руке у него – папка. Крепкие молодые кавказцы в куртках и черных рубашках, водолазках, с решительными хлебалами, – в кильватере. Один из них – Дамир, старший двоюродный брат Аслана Тамилмирзоева. Да и оба его корефана и соратника по драке с Ванькой – тоже тут. 

Обыватели шарахаются с курса; сбивается с разделочного гвоздящего ритма топор в мясницкой лапе; провожают взглядами и летуче шушукаются газели-торговки. Кто-то, юркнув в сторону, быстро вынимает мобильный телефон.

В дальнем конце павильона – стеклянный, заштрихованный жалюзи отсек: капитанская рубка. Внутрь суется встревоженный охранник – тоже явный южанин в псевдовоенной униформе, тут же выскакивает обратно, занимает позицию у двери; к нему поближе подтягиваются еще двое-трое униформенных южан. К стеклу изнутри придвигается силуэт. Высокий нестарый брюнет… Юсуф: тот азер, что рвался поговорить с майором Машканцевым после убийства Саяфа.

Юсуф смотрит в зал, расширив пальцами горизонтальную щель меж тонкими, развернутыми в положение «открыто» лопастями жалюзи. Клин интервентов близится.

Юсуф отпускает жалюзи. Пластинки рывками проворачиваются, превращая заштрихованное стекло в непроницаемо-матовое, скрывая Юсуфа.

Интервенты подходят, защитники напрягаются. Флагман с равнодушным презрительным лицом шагает к двери капитанской рубки – охранник, ближайший из всех, заступает ему дорогу, стройные наступательные и оборонительные порядки тут же сминаются, рефлекторно стягиваются к острию наметившегося конфликта. Руки тянутся к висящему на поясе или подразумеваемому за пазухой…

- Муса! – Юсуф стоит в открытой двери свой рубки; голос спокоен и повелителен. Охранник, заступивший путь флагману вторжения, оглядывается – и, повинуясь движению головы Юсуфа, подается в сторону. Флагман спокойно шагает к Юсуфу, в дверь. Дверь затворяется. Набухший потенциальным насилием человеко-тромб возле рубки застывает, словно лишившись смысла. Напротив насупленного охранника Мусы – набыченный Дамир. С презрительной ухмылкой цепляет Мусу за бейдж – «МУСА АЛИЕВ сотрудник службы охраны», - цедит глумливо:

- Ты чё, Саяфа сын, что ли? От уборщицы наверно?

Муса отталкивает ладонь Дамира:

- Руки убери, пидор.

…В рубке - шкафчик, несколько стульев, большой стол с ноутбуком, небольшой коврик с назойливым узором - на полу. Юсуф и визитер стоят по разные стороны стола. На столе лежит листок бумаги. Юсуф смотрит на листок, на пришельца (тот постукивает пальцем по папке):

- Совсем нет стыда, Арзо?

- Ты же знаешь, Юсуф, - Арзо несколько театрально прижимает папку к груди. – Саяф-ага – это не мы. А остальное – бизнес… - пододвигает листок в сторону Юсуфа. – Как суд постановил, - разводит руками с подспудной издевкой. – Базара нет.

…Узкоглазый карапуз сидит за прилавком – меж пустых ящиков, смятой бумаги, ног торговок. Деловито пытается прокусить кожуру апельсина. Звучит недальний, крепкий хлопок выстрела. Грохот опрокинутой тары, звон стекла, вопли.

 

83.ЭНСК – КАФЕ. ОКТЯБРЬ, ДЕНЬ.

Дерзкие анимэ-красавицы – летучие клинки, блескучие очи, рвущиеся из хлипких корсетов ядреные груди; могучие красавцы – наслоения мускулов, таранные челюсти, крушащие вражью плоть ядерные кулаки; фантастические твари – драконы, единороги, оборотни; места их обитания - галактические ландшафты, экзотические пейзажи…

- Егорыч, ты в курсе, что ты гений? – Лиза Тимакова (вдруг - в бодром глянце свежего природного загара) поворачивается от экрана эппловского ноута к Егору Машканцеву.

Тот – мешковатый, влажноватый, нервно-румяный, дико напряженный, криво громоздится на стуле за столом сетевой кофейни. Мнет и комкает в руках фантик от гематогена, словно женщина из рассказа Акутагавы – носовой платок. По Лизину (на диванчике) сторону стола имеется еще Яна Левашова, чуть отстраненная. На столе, кроме ноутбука, - высокие бокалы с коктейлем-мороженым. Блеет малахольная попса.

Егор после Лизиной похвалы из пятнисто-красноватого мгновенно становится цельно-алым, круто сваренным. Взгляд влипает в надир, словно к глазным яблокам пришпандорили грузила. Лиза разглядывает Егора с улыбочкой. Отодвигает ноутбук:

- Короче, подкаст. С нас – всякая техника электрическая и весь контент… - чуть наклоняется, притягивает к себе за талию Яну: - Ну и сверкать тоже мы с Янкой будем… ебальцами и юными сиськами…

Егор мучительно вздрагивает. Яна отталкивает Лизу, морщится:

- Фу, Лис.

За соседним столиком обедает семейство: папа (крепкий кабанчик тридцать плюс), мама (нервная выдра в неплохой форме), три дочки (примерно 10 – 6 – 4, одеты как куклы – платья, воланы, косички, банты). Официант расставляет перед семейством тарелки с блинами, чашки, перед папой еще и графинчик водки.

- Ой, простите-извините… - Лиза кроит жеманную рожицу, хмыкает. - Ханжа ты, Левашова. Не зря моя маман - твоя фанатка... – сводит ладошки: - Хорошо - сверкать еблом и буферами буду я, а Левашова – сиять непорочным ликом и благодатной целкой для охвата скрепной аудитории.

- Фу-у-у… - вяло отзывается Яна.

- …Плюс джинглы и пару звуковых фонов мой дорогой биологический фазер обещал сбацать, и это я его дожму… если он опять на порошки не сядет… - разводит красивыми руками. – А с тебя, Егорыч, - тизер, всякие гифки по мере надо, и вообще графика. А взамен тебе – двадцать процентов бабла. Я так понимаю, с пэйпелом и киви ты и так дружишь…

Багровый, как краснодарский томат, в росинках пота Егор, не поднимая взгляда, быстро дергает головой – на тик это похоже больше, чем на кивок. Лиза продолжает разглядывать его с ухмылочкой: реакция парня явно ее забавляет. Наклоняется поближе, с придыханием:

- Не, ну если тебя не устраивает, мы можем натурой… правда, Ян?

Егор дергается, пытаясь схлопнуться в точку, как черная дыра

- Лис! – в голосе Яны звякают ледышки. Лиза смеется:

- Шутка. Хотя… - вскидывает ладони, отбивая брызнувший ледяной крошкой Янин взгляд. – Точно шутка. Егорыч – вопросы?

За соседним столиком – возмущенный вопль: это средняя девочка – мама отбирает у нее смятый в ком блин, швыряет на тарелку, грохает вилкой об стол; девочка яростно мотает головой – хлещут перетянутые резинками хвостики. Папа деловито выпивает-закусывает.

Бордовый Егор – после паузы – кашлянув, сипло:

- Какой контент?

- Да любой актуальный троллинг. Ивангая видел? – Егор дергает башкой. – Вот хоть так, но лучше. Мы же лучше, да?.. – Лиза опять адресно улыбается Егору, - Все, что штырит, Егорыч. Кроме политики.

Яна саркастически хмыкает. Лиза, взмахнув ресницами, томно смотрит на нее:

- Тут у нас с коллегой Левашовой мелкие разногласия. Лично я хочу просто оттянуться и поднять бабла. Гибнуть за свободу лично в мои планы не входит. Лично я считаю - бабло и есть свобода…

- Моему отцу это скажи, - тон Яны холоден. Лиза вздыхает, мягко:

- Янк. Ты прости, конечно, но у дядь-Жени проблемы начались, когда он решил, что просто бабло ему рубить неинтересно, и начал топить за свободу.

- А так бы у него, конечно, бизнес никто не отбирал, - Яна, почти зло.

- Так бы он был ниже радара, - Лиза, почти вкрадчиво.

Пару секунд глядят друг на друга, обмениваются лучевыми пакетами высокого напряжения (Егор, совсем смешавшись, тяжело сопит – а потом присасывается к своему коктейлю, яростно, до хлюпанья). Яна дергает углом рта:

- Угу. Стань тенью для Зла, бедный сын Тумы, и страшный ча не увидит тебя…

- А эта фигня откуда? – Лиза светски ведет бровью.

- «Аэлита». Не читала?

- Аэлита. Про эту что ли дуру, которая мужика на берегу ждет?..

- Не, это Ассоль. Другая книжка. А Аэлита – это… марсианская принцесса… там…

- Ох Янка… ты моя пр-р-рэлесть… - Лиза вдруг подается к подруге и берет ее ладошками за лицо, окатывает сиянием очей. - Это вот ты у меня - марсианская принцесса. Такая ты у меня умница… все ты у меня читала… и ни хера ты у меня в нашей жизни не понимаешь…

- Ты много понимаешь,- глухо буркает Яна, дергает головой, высвобождаясь из Лизиных ладошек. Та, ничуть не обижаясь, откидывается на спинку диванчика, оплетает тонкими пальчиками изящную коленку, потягивается, разворачивая точеные плечики. Вдруг мелодично-жестко:

- Я? Я всё понимаю. Эта страна, Янк, – это адское мертвое болото. Трясина. Расслабился, отвлекся… шагнул не туда, встал под стрелой… – бульк в жидкое говно, и пиздец. Абсолютно безнадежное место. Вот что я конкретно понимаю… - ослепительно улыбается. - И поэтому я – патриот.

- Чё-то логику не улавливаю.

- Учись, сестренка. Тут просто не надо вот это вот всё… – Лиза презрительно дергает ладонью. - Построить дом, посадить дерево… вот эта вот вся херня… - в голосе Лизы, вроде бы все так же игривом, прорезается вдруг какая-то недобрая, нелегкая хрипотца. - …Капитал там, династия, на родину впахивать, чтобы более лучше стало… – короче, на что там твой батя повелся… - яростно постукивает ухоженными, идеально окрашенными ноготками по столешнице. - Это все – туда… в говно… и тебя с собой утащит - как гиря… А надо тут - вот так… - быстрые, красивые Лизины пальцы, указательный и средний, превращаются вдруг в шустрые ножки, бегущие по столу: - …Резко-резко-резко!.. па-а кочкам! не задерживаясь!.. – пальчики-ножки добегают до бокала, Лиза подхватывает его, подносит, полные губки обхватывают соломинку, всасывают… - Бежишь – а по пути берешь все, что хочешь, - и ни за что не платишь, вообще не паришься! - Лиза со стуком ставит бокал на стол. - И вот когда ты это понимаешь… и принимаешь реально – вот тут… - Лиза трогает себя за декольте, - …это тебе дает совершенно офигенную свободу. Уникальную. Так что я реально патриот, ясно?

Яна, неотрывно глядевшая на Лизу во время ее вдохновенного монолога, фыркает. Отводит взгляд. После паузы – серьезно, глухо:

- Ну что это за свобода, Лис. Как у беглого зэка…

Лиза широко, великолепно улыбается. Говорит - томно, нежно:

- Янка. Как же я тебя люблю. Была б я элгабэтэ – прямо женилась бы на тебе… - быстро поворачивается к Егору (тот шарахается). - Слышь, Машканцев, женись ты на ней, а? Лови момент – пока она с Мельником разосралась… Женись! И вали с ней подальше… - делает круговое движение пальцем; острый яркий ноготь словно бы надрезает сферу окружающего мира – как яичную скорлупу изнутри, - …от всего этого.

Егор опять съеживается от дикого смущения. Звонкий треск: это за соседним столом мать семейства залепляет средней девочке подзатыльник. Та пару секунд немо глотает ртом воздух. И врубает пронзительное визгливое рыдание – как электродрель или шуруповерт…

 

84.ЭНСК – ШИНОМОНТАЖ. ОКТЯБРЬ, ДЕНЬ

…Шуруповерт коротко взвывает и затыкается. Болт падает на грязный пол. Ванька Мельник (на физиономии еще лежат голубоватые тени месячной давности побоев; рабочий комбез; бундесверовская куртка накинута поверх) откладывает электроотвертку на дощатые козлы (химические флаконы, бутыли, баллоны; тряпье; инструменты). Взявшись обеими перепачканными руками, аккуратно снимает с мотоцикла и прислоняет к козлам колесо.

Мотоцикл – помятый проапгрейженный Ванькин «урал» - приподнят на уровень груди, висит посреди захламленной обширной коробки-автомастерской. Полуразобранная тачка – пожилой седан - стоит над ямой поодаль, еще одна – в углу. Мешки, ящики, покрышки, наваленные горкой, как бублики, стеллажи, инструментарий. Приподнятая на полметра «штора», перекрывающая въезд в гараж.

Ванька нагибается к вилке, щурясь, разглядывает. Снаружи раздается громкий прерывистый гудок. Ванька приседает на корточки, подбирает болт; смотрит наружу из-под «шторы» - виден низ подъехавшего автомобиля: красная покоцанная краска, фары на ближний свет. Ванька сопит, роняет болт обратно на пол; вытирая руки ветошью, идет к «шторе», чуть припадая на одну ногу, жмет кнопку на стене. «Штора» с дребезгом ползет кверху, предъявляя раздолбанный и облупленный ярко-алый драндулет (древний «японец» с правым рулем) и сидящих в нем троих подростков.

…- Велосипед, два колеса – одно тебе, другое мне, велосипед, давай висеть, у нас все есть…

(*группа «Грибы», трек «Велик» - легкий анахронизм: релиз песни состоялся не в октябре, а в ноябре 2016-го)

Звук картонный, сочные блонды трясут жопами в истошно-желтой комнате - домодельный тверк. Изображение - на экране рассеченного трещиной, подлатанного изолентой  планшета. Планшет - стоит на капоте ярко-алого «японца», прислонен к лобовухе тачки. Тачка - перед гаражом («штора» теперь поднята вверх), вокруг – захламленный и разъезженный двор, вывеска ШИНОМОНТАЖ СХОД-РАЗВАЛ АВТОРЕМОНТ, а далее и в бесконечность, за забором, – гряды и гряды старых безлюдных гаражей, угловатые жестяные крыши - в камуфляже ржавчины и плесени, выглядит все – будто выдернутый из пучины и выгоревший на солнце коралловый риф, а за этим вычитающим человека пейзажем встают в небо вечные дымы фабричной непотопляемой эскадры.

Ванька мрачно пялится в планшет, окруженный троицей условных сверстников условно рэперского формата. Один – малорослый модник с прилизанными темными волосами, в гангста-пиджачке, с цепками внаброс поверх футболки; другой – долговязый, анемичный, в кожаных штанах: он единственный играет в стрелялку на своем телефоне, не обращая внимания ни на что; третий – рослый и крепкий, как сам Ванька, парняга, бейсболка козырьком назад, штаны с заплатами на коленках… – тот самый, который первого сентября болтал с Мельником перед школой и курил вейп. Он и теперь с вейпом, попыхивает.

- И чё? – Ванька переводит фамильный тяжелый взгляд с планшета на модника.

Из планшета женский голос эротично поднывает:

- …А давай будем джемиться?

– После того как поженимся, - бухтит гоповатый мужской.

- А то, что у этого ролика за три дня - лимон просмотров. У пацанов в Москве концерт в декабре, а хайп нереальный уже - типа билеты все смели...

- И чё? – повторяет Ванька угрюмо.

- А то, что на их месте должны быть мы! – модник резко тычет пальцем в экран, где в желтой комнате жопотрясных телок сменил какой-то наглый дрыщ в черном, вальяжно цедящий свой разбитной игрушечный гоп-рэп. – Вот конкретно ты должен быть на месте этого долбоеба! А не гайки тут залупой заворачивать!..

Ванька равнодушно пожимает плечами, вдруг тянет руку к вейпу:

- Дай тягу, - попыхивающему парню.

Берет, вдыхает дым, выдыхает. Тычет вейп обратно:

- Чё за микс намутил?

- Тебе формулу начертить? – парняга звучит неожиданно агрессивно; затягивается сам.

Модник раздраженно тычет в планшет – раз, другой; ролик застывает на паузе.

- Нехера тупить, поехали репетировать, - тоном великого менеджера рубит модник, цапнув с капота развалюхи планшет и засовывая его в большой накладной карман своего пиджачеллы.

- Я занят, - угрюмо роняет Ванька.

- Дико занят, ну, - отзывается вейпер, мотнув башкой в сторону Ваньки. – На свою илитную телочку дрочит.

- Рот закрой, - Ванька резко разворачивается к нему. Вейпер тоже подается вперед.

- А ты открой и язык высунь. Выходи за нее замуж, налижешь пару лямов…

Ванька вцепляется вейперу в ворот, заносит кулак, взлетает и кулак противника… – но тут модник резко вклинивается между ними, распихивает, растаскивает слипшихся глаза-в-глаза бойцовых петухов:

- Ребзя, брэк! Брэк!..

Ванька отталкивает руку модника:

- Валите все нах. У меня работа.

Разворачивается и идет в гараж. Модник и вейпер смотрят ему в спину. Долговязый, так и не включившийся в терку, продолжает играть. Из его телефона доносится дробный могучий взрыв. Ванька, не оглядываясь, давит кнопку на стене – «штора» ползет вниз, отсекая его и гараж от пацанов. Модник с досадой сплевывает.

…Ванька шагает от закрывшейся «шторы» внутрь гаража, мрачно его озирая. Нагибается, опять подбирает болт. Раздраженно отчищает его от грязи. Снаружи слышится треск заводящегося движка. Ванька вдруг с силой швыряет болт в седан: болт врезается в боковое стекло, оно с хрустом расцветает морозной звездой трещин.

 

85.ЭНСК – КВАРТИРА ЯНА. ОКТЯБРЬ. ВЕЧЕР

Отворяется дверь: Ян входит в свою квартиру. Не разуваясь, шагает в комнату – шаром покати: пусто и голо, на голом полу – книжки и бумаги стопками, толстая походная пенка и на ней – ком белья, на одиноком стуле – ворох одежды, жмется к голой стене и тоже кажется голым пианино Стэйнвэй, маршируют колонной по его пыльному плато голые гипсовые слоники.

Ян кидает на пол рюкзак, идет на кухню. В руке стеклянная фляга ноль-три – рыжее-крепкое плещется на дне.

На тесной кухне осталась только самоё кухня – пожилой комплект-стенка со встроенной техникой плюс пара табуретов. Сронив на разделочную поверхность рядом с плитой мобильник, звякнув об раковину бухлом, Ян врубает электрочайник…

…сыплет в чашку много молотого кофе, много сахара…

…заливает кипятком…

…добавляет остатки пойла из фляги…

В телефоне брякает.

Ян мажет пальцем по экрану: сообщение в мессенджере – от юзера… лицо Яна каменеет: Inga 999 Raz.

Юзер светит зеленым шариком: активен сейчас.

Сообщение:

 

«Не поздравишь меня???».

 

Не отвечая, Ян быстро кликает Ингу 999 Раз – «посмотреть профиль» - оказывается на ее/его странице.

Аватарка – фото настоящей Инги: всплеск темных волос, живое смешливое лицо...

«Из: Москва», «Училась в: гимназия №…».

Напротив иконки-домика – «Живет в: … кладбище, Москва». Личный статус – «мертва с 13.07.2016, В отношениях с: Ян Неверов».

Друзей нет, подписчиков нет, записей нет. Симулякр, бот, виртуальный кенотаф.

Среди фотографий – фото с похорон. Плачущие родители… Тощий попик с кадилом… Друзья-одноклассники – среди них готка Юля… Опускаемый в яму гроб.

Ян – окаменелое лицо, суженные непроницаемые окуляры, - выныривает из профиля «Инги 999 Раз», набивает:

 

«Урод считаешь это смешно???»

 

Бряк-бряк-бряк: сыплется блоками – словесный тетрис - мгновенный ответ.

 

«Я девочка

и совсем не урод

очень наоборот

ты что забыл любимый

 

Бряк: ссылка на видео.

 

Указательный палец Яна словно бы против воли владельца – кликает.

Неизбежное подвисание, муторное заколдованное кружение – видео подгружается, подгружается…

Стартует: скудный свет – серая версия черного и желтого; щербатое зерно картинки; наждачный хрип звука. Треугольный сугроб – ломоть смятой постели, залитый нездоровым соком ночника. Темная невнятица прочей комнаты. Из нее к постели выплывает узнаваемая Инга – рубашка (мужская; похожа на рубашку Яна – ту, в которой он провожал тезку-Яну), длинные, тонкие, чуть заплетающиеся ноги, блуждающая запретная улыбка. Кажется, Инга пьяна – или под кайфом. Она на ходу расстегивает и сбрасывает рубашку – кроме нее, на Инге только узенькие трусики; плюхается боком на кровать, стаскивает и трусики, взмахнув ими в воздухе, как флагом, швыряет в сторону; со смехом (смех скорее угадывается – какие-то мокрые шлепки по песку) подается вперед, в объектив, – надвигается гибкое кольцо темных жадных губ, это выглядит почти непристойно…

Ролик – едва ли длинней десятка секунд – обрывается.

Оцепеневший Ян теребит шматок смартфона, словно тот только что из печи. Дергает головой. Неверным пальцем набивает:

 

«Пошел ты гад кто ты??»

 

«Почему ты злишься??!!

Это я Инга

Твой щенок

Неужели ты правда забыл меня милый??!!»

 

«Откуда ты это взял??»

 

«Это ты меня снимал

Не помнишь??!

 

«Не смей

Сволочь

Найду убью»

 

«Ты уже меня убил

Любимый»

 

И на экран Янова смартфона выскакивает хэллоуинская гифка – скелет с оскаленным черепом и тыквой под мышкой; костлявый сдергивает, ухватившись за маковку, свой череп с плеч, отбрасывает (тот улетает, красиво вертясь), тычком пристраивает на пенек позвоночника тыкву; в тыкве прорезаются зенки и пасть, озаряются изнутри свечным светом, тыква глухо ухает совой – смачно ржет.

И снова: скелет сдергивает с плеч череп, швыряет вбок…

Ян резко обрывает связь.

 

86.ЭНСК – БАР. ОКТЯБРЬ, ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Шумный, душный, по крышку набитый бар. Профильный: набит в основном ментами, сливающими в черный омут промилле напряг рабочего дня. Кто в форме, кто в штатском, но повадка привыкших решать вопросы мелких силовиков узнается с лету. Бегают новогодние огонечки старомодной светомузыки по репринтам старых советских плакатов с милиционерами, по афишам культового теле/кино типа «Места встречи» (среди них как родной постер со Шварцем из «Красной жары»). Грохочет «Ленинград» из колонок – «…а в Питере пить, в Питере пить, в Питере тире пить!..» - и какой-то упившийся мент, толстенький и расхристанный, закуривает, а коллеги отбирают у него сигарету и тушат в стакане, а он возмущается действием…

Леха Машканцев, и в этом стаде мастодонтов глядящийся мамонтом, громоздится на табурете за стойкой. Над ним – алый транспарант с лозунгом ПО 0.2 И ДОМОЙ! Перед ним – стошка водяры. Леха смотрит в смартфон – близко поднеся к лицу, чтоб слышать сквозь дурной «Ленинград» комментарий: на экране картинка, рамка и бегущая строка губернских теленовостей – сюжет с Малиновского рынка. Шелестит закадр:

- …охранник рынка, госпитализирован с огнестрельным ранением… еще четверо человек получили ушибы… Возбуждено уголовное дело по статьям «Незаконное хранение оружия» и…

Чуть отведя смартфон в сторону, Леха одним движением вливает в себя порцию водки, брякает стаканчиком и прищелкивает по нему ногтем – повторить. Бармен, кивнув, подходит с пузырем. Леха щурится в телефон:

- …Наши источники предполагают, что причиной конфликта мог быть затянувшийся имущественный спор вокруг рынка между двумя влиятельными южными диаспорами. Это…

Леха цапает вновь полный стаканчик, двигает к себе…

Его запястье перехватывает (расплескивая часть водки) чужая пятерня – смугловатая, с безвкусной гравированной шайбой яркого рыжья.

- Майор, ты берега ваще потерял?!

Леха смотрит на наглеца – это тот самый следак, полноватый нагловатый типчик с азиатчинкой в чертах, с которым они некогда нелицеприятно пикировались на берегу у лодочной станции; тот, кто ведет дело Мела. Поддат и на взводе. Пиджак со значком на лацкане расстегнут, ворот тоже, лоснящийся галстук свесился набок.

- …Ты чё решил – с тестем-генералом ты ваще на все можешь хуй ложить?! Ты какого хера сегодня к Мельнику полез? С собкой давно дела не имел? Так я тебе быстро беспеку обеспечу… по полной… техасский, блядь, рэйнджер…

Леха с задумчивой улыбкой выслушивает это гневный накат. Показывает глазами на свое перехваченное – и подмоченное водярой – запястье, тихо:

- Убери.

Следак мгновение медлит, потом отводит демонстративно растопыренную пятерню:

- Объяснений твоих жду.

Леха сует смартфон в карман кожана. Опрокидывает в себя водку. Легко – как обычно, неожиданно легко для своей бегемотьей массы, - встает с табурета:

- Не здесь.

…Затворятся дверь на пружине, обрубая разгульный музон и мутный световой ток: Леха – и Следак следом, - спускаются по короткому крыльцу. Над ними светится изобретательная неоновая вывеска шалмана – ДЕЛА У ПРОКУРОРА. Леха деловито шурует к углу здания; Следак поспевает.

- Да ты заебал бегать уже! – в спину Лехе.

Тот, не реагируя, заворачивает во внутренний дворик; тут свалены штабелем складные столы, стулья и зонтики со свернутой летней террасы, торчат зеленые мусорные баки с круглыми крышками. Леха быстро озирается, добывает из кармана пачку дешевого курева. Щелкает зажигалкой:

- Вроде бросил, а теперь опять. Будешь?

Протягивает пачку – Следак брезгливо морщится:

- Я тя слушаю, - озирается, хмыкает. – Не, ну ты, Машканцев, параноик…

Леха, пожав плечами, сует пачку в карман, затягивается. И коротко, но сильно пробивает Следаку в солнышко. Сипя и перхая, тот оседает на колени. Леха, продолжая затягиваться, деловито подходит к мусорному баку, снимает крышку. С ней в руках возвращается к сипящему Следаку – и небрежно дает ему крышкой плашмя сбоку по башке. Крышка звенит-катится по асфальту. Леха подхватывает валящегося вбок Следака за шиворот. Волочит к мусорному баку. Легко, как котенка, вздергивает за шкварник – и втыкает башкой в помои. Следак бесполезно дергает конечностями, слитно извивается, как пришпиленная гусеница. Леха игнорирует, курит, одной рукой легко придерживая бьющуюся жертву. Держит педагогическую паузу. Потом выдергивает Следака-репку, роняет наземь. Следак (в помоях, на лацкан рядом со значком налипла фольга от йогурта) мычит, лупает белыми шарами. Пытается отползти, но только бессмысленно елозит на заднице.

- Я могу ложить на все хуй, - размеренно, доброжелательно сообщает Леха, затягиваясь, – не потому, что у меня тесть генерал. А потому, что мне все похуй. Втыкаешь? Я тебя не ссу… беспеки не ссу… я вообще никого не ссу – прикинь? - чуть нагибается – Следак рефлекторно дергается. – Хочешь, я щас вон тот зонтик… – тычет пальцем, - в жопу тебе воткну и там раскрою?..  – хихикает. – И скажу, что так и было. И мне за это – ни хуя не будет. Логику мою догоняешь, Ринат? А, чурбан хитрожопый? 

Докурив, небрежно швыряет бычок следаку Ринату в грудак. Ринат опять дергается, бычок, отрикошетив от галстука, падает между криво раскинутых ног следака. Леха припечатывает окурок тяжелым говнодавом, втирает в асфальт в сантиметрах от Ринатова паха (новая судорога жертвы). Леха – уже вовсе другим тоном: очень деловым, сухим, нейтральным:

- Тебя по делу Алиева сверху кто кроет?

Ринат на асфальте, часто дыша, облизывает губы. Леха вздыхает. Нагибается, поднимает с асфальта крышку от мусорного бака. Задумчиво взвешивает в руке…

- Типа ты сам не знаешь, – Ринат, быстро, сипло.

- Ты мне скажи, - голос Лехи любезен.

- К Зельцу обращайся, сука, - сипит Ринат с ненавистью. – К корешу своему.

Леха медлит секунду – и с силой запускает крышку, как фрисби, Ринату в переносицу.

Мгновенно наступает темнота.

 

87.ЭНСК – ШОССЕ. ОКТЯБРЬ, НОЧЬ

…и в темноте – как взмах люминисцентными ресницами – сдвоенный световой промельк от фар автомобиля, взлетевшего на бугор прибрежной дороги.

Фары метут асфальт узкого темного шоссе, петляющего в холмах по-над Большой Водой (зримая часть тьмы сбоку, импрессионистски запятнанная световыми мазками: от синеватой стылой луны, от точечных судов на рейде, от разными цветами тлеющих городских массивов). «Субару форестер» жмет в ночи сто плюс, подпрыгивая; неизменный русский рэп – тягомотно канючит Хаски:

- …я не хочу быть красивым… не хочу быть богатым… я хочу быть автоматом, нацеленным в лица…

Леха за рулем – разом размякший-подплывший от пьянства и скрученно-злой внутри; уже бухой - и с ополовиненной флягой водяры в левой, торчащей локтем из тачки; майор прихлебывает из горла, разбрасывает брызги на очередном бугре, разбрызгивает речитатив Хаски из окна «форестера».

«Субару» пролетает мимо машины ДПС, залегшей в кустах.

Гаишники, растерявшись на несколько секунд, ошалело крякают крякалкой, срываются следом, виснут на хвосте.

Леха видит их в зеркале, мрачно и нагло фыркает, рыгает.

Наддает.

- Водитель субару форестер, немедленно остановитесь! Водитель субару…

Замызганная задница Лехиного джипа с нечитаемым номером то и дело строптиво вывихивается из хватки фар преследователей.

«Форестер» взлетает на господствующую – простор, размах, разлет, - высоту, резко, с визгом, встает. В темных кронах деревьев орут невидимые вороны. Распахивается дверца, выпрастывается громадный Леха. Делает несколько шагов от продолжающего поблевывать рашн рэпом «субару»: малость покачиваясь, насвистывая-мыча – с флаконом в пятерне, под нарастающий аккомпанемент воя преследователей. С удовольствием засаживает щедрый глоток, другой рукой распахивает – вжик! – ширинку, вываливает. Отливает раблезианской рикошетящей струей - с шикарным видом на Большую Воду, маркированную Огнями Большого Города, - пока за спиной вертится синяя световая юла и набухает истошный хипеш гаишной тачанки.

- …а ну сука на колени, руки поднял!.. руки блядь!.. – тыча в спину майору Машканцеву снопами фонариков, по-крабьи, боком, подбираются двое гайцев, один уже с табельным стволом в руках. Леха не реагирует – не подчиняется, не оборачивается, не заправляет в порты болт… - ничего не: присасывается к устью флакона.

- Эу, коллеги, спокойствие тока давай! – это за спиной уже у гайцев: третье авто, анонимный угловато-темный джип, под шумок тормознуло на обочине; дергаются снопики света, один мент в развороте аж приседает от неожиданности; в фонарном перекрестье – лысый капитан Стас, в форме и с раскрытой ксивой в руке; вторая приподнята в успокаивающем жесте.

Леха смотрит на него через плечо, снова глотает отраву.

- Товарищ майор, начальник мой, - Стас уголком ксивы тычет в направлении Лехи.

Менты смотрят тоже – на Стаса, на Машканцева; вооруженный картинно роняет руку со стволом; с чувством – хотя практически одними губами:

- Блллядь.

…Машканцев и Стас – привалились к капоту «форестера» (на капоте стоит и почти пустой флакон беленькой); глядят на удаляющуюся без фанаберий (один чуть взблескивающий маячок) гаишную тачку. Хаски тоже заткнулся, тишь, благодать.

- Трассу папину стерегут… - Стас, вслед гайцам; смотрит на Леху – осторожно: - Зря ты их…

- Привез? – Леха перебивает; голос неожиданно трезвый – чистый, четкий, резкий.

Стас вздыхает, лезет в перекидную через плечо сумку, протягивает папку. Леха быстро роется в ней – какие-то распечатки сетевых чатов, фотографий... Жестко хмыкает. Лысый Стас молчит.

- Как думаешь, - Леха щелкает по папке ногтем, - губер-губер в курсе этого ваще?

- Да хэ зэ, - Стас, вяло.

- Я не у хэ твоего, я у тебя мнение спрашиваю.

- Одно у нас мнение.

Леха захлопывает папку.

- Рад за вас.

Стас снова вздыхает. Помедлив:

- Викторыч… не мое дело… но ты, может, поговори с ним просто? С Зельцем? Он же типа друг твой?

- Не твое дело, - Леха, кивая, жестко; Стас покорно сопит; Леха смягчается. – Я уже говорил – и видишь, чё?

- Ну… хэ зэ… неправильно, я считаю, с черными против своих мутить , - вялый Стас явно совершает насилие над своей натурой.

- Ты фашист, что ли? Я тя, может, закрыть должен? – Леха, ржанув, хлещет папкой по капоту.

- Ну как бы - на собак в помощь волка не зови… - Стас мучительно морщится.

- Тут все - шакалы.

Стас вздыхает, несколько раз мелко кивает. Отлипает от капота:

- Ну я пойду? – Леха – он снова влез в папочку – на это лишь чуть склоняет башку вбок. – Ты это… поаккуратней...

Не дождавшись реакции, бредет к своему джипу. Леха вдруг – вслед:

- Стас? – лысый сбивается на полушаге, оборачивается: трезвый, очень усталый, черный взгляд Машканцева - на него. – Спасибо.

Капитан, не найдясь, дергает плечами.

Леха влипает в папку.

Джип Стаса оживает, отваливает.

Леха закрывает папку. Кидает рядом. Шумно выдыхая, опадает назад, на спину – на капот и лобовуху. Лежит так. Смотрит в небо - звездный диатез зуммерит в прорехах облачной рванины; отделен блеклый, словно подживший нарыв луны…

Леха не глядя, но точно цапает флакон, вливает в себя остатки водки. Отшвыривает тару – тренннь. Лезет в карман, добывает телефон – свой потайной, древний-кнопчатый. Выбивает из него пару писков тычками толстого пальца, сует к уху.

- Салам, Юсуф. Не спишь?

 

88.ЭНСК – КВАРТИРА МАШКАНЦЕВЫХ. ОКТЯБРЬ, НОЧЬ

 

«Не спишь?»

 

Под медитативную, неброско-вяжущую поп-электронику; что-то из плэй-листа матерых отаку…

Реплика – в углу большого (профессиональный «мак») монитора; в приоткрывшемся опасливо, как глазок перископа, окошечке интернет-болталки - мессенджера ли, вотс-апа. Пользователь podLisa беспокоит.

Остальной монитор занят двумя мускулистыми (и здорово исполненными – но зримо чуть недорисованными) анимешными суперменами – один топорщится катанами-танто-сюрикенами, стальной убийственной щетиной, у другого меж волшебных ладошек скачут, дрожа от нетерпения, фиолетовые боевые молнии. Супермены смотрят друг на друга – не с ожидаемой враждой, но с нежностью на опасной перверсивной грани некоего супергеройского яой.

За монитором – Егор Машканцев, взъерошенный, в широких своих труханах-семейках и футболке с застиранным Тотторо.

«Не сплю» - набивает быстро.

«Тогда вот тебе ролик для вдохновения)))))» - выскакивает тут же.

И мгновенно следом падает туго скрученный катышек видеофайла.

«Хороших снов))))» - и пользователь podLisa, Лиза Тимакова, блекнет, ретируясь из сети.

Егор сопит, скребет разоренную, торчком, репу. Поддевает файл курсором. Распаковывается чуть зернистый, чуть ноздреватый пляжный вид – сыпучее и жидкое, зеленоватая бухта в песчаной оторочке, дребезжит иссхошая в жесть пальма на жарком ветру. Из бухты томной афродитой выбредает Лиза Тимакова в скупом купальнике. Лиза хороша. Лизе весело: она гримасничает на камеру, энергично-призывно играет бедрами… - невидимый оператор, снимающий, по картинке судя, мобильником, делает тряский наплыв на объект; Лиза вдруг, хищновато улыбаясь, дергает тесемку бюстгальтера; лаконичные полумесяцы соскальзывают…

Егор, успевший за десяток секунд раскочегариться до багрового каления, тычет в паузу. Вскакивает, грохоча стулом, стараясь не встречаться взглядом с Лизиными насмешдивыми, аккуртаными и темными сосками. Подлетает к двери комнаты, приотворяет осторожно; в щели – сегмент огромной кухни-гостиной: полутемной, с беспримесно уже темным провалом ростового окна напротив; виден полупрофиль Галины, матери и жены, тоже сидящей за компьютером, подсвеченной русалочьим сине-зеленым мерцанием ноутбука. Галина быстро барабанит по клавишам. У Галины в ушах наушники. Егор осторожно притворяет створку двери, прижимает для надежности ладонью. Быстро озирается; неуклюже метнувшись, подтаскивает бесформенное кресло-мешок, похожее на пьяную в сопли боксерскую грушу. Подпирает креслом дверь, подбивает ногой. Падает обратно за монитор. Врубает.

Хруст некачественной звукопередачи, шероховатый гул ветра, мелодичное бульканье - предположительный девичий смех. Золотистые блики, бросаемые монитором уже на лицо Егора – бордовое, застывшее. Что там, на экране, мы не видим – видим лишь Егора, поясной портрет вполоборота. Вдруг рука Егора, бессильно лежащая на столе, ныряет вниз. Секунда-другая – правое плечо приходит в движение, узнаваемо дергается – чуть туда… чуть сюда… туда-сюда… Егор сопит… Вдруг резко выдергивает оттуда, снизу, руку – и захлопывает ноутбук. 

…и вот Егор уже в ванной: с судорожной энергией отдраивает ладони под толстой струей из-под крана. Бугрится и лопается пена в раковине. Егор поднимает взгляд, видит свое толстое, распаренное лицо в зеркале. Подвисает на миг, часто-часто помаргивая. Вода хлещет на кисти рук, теперь красные и обвисшие под стать лицу. По физиономии Егора пробегает волна-гримаса; он выдергивает руки из-под воды – и сильно фигачит кулаком правой в дорогой, дизайнерски подобранный стенной кафель. Раз и еще раз. И сразу приседает, пригибается, с нутряным стоном вскидывает кулак к лицу, присасывается, тонко поднывая, даже чуть покачиваясь, к разбитым костяшкам…

Струя из крана продолжает хлестать в раковину. Падают капли крови – одна, другая; их тут же смывает вода. 

 

89.ЭНСК. НАБЕРЕЖНАЯ – УЛИЦА. ОКТЯБРЬ, РАННЕЕ УТРО

...Вода скользит неверной пленкой по неровной плитке набережной; скапливается крестообразно в продавленных плиточных стыках; скатывается змейками по истошно-яркой – такой же точно вырвиглаз, как алый костюм-олимпийка-2014, - штормовке физрука Ярослава; брызжет из-под его кроссовок.

В правой у Ярослава – пластиковый стакан-поллитра с чем-то цвета дважды краснознаменного борща, с торчащей из крышки толстой буржуинской соломкой. В ушах – муззатычки. Ярослав быстро, размеренно, живописно бежит вдоль Энской набережной, почти обезлюженной дождем и ранним часом. Нет даже всепогодных рыбаков. Только языческая пара – сухощавые, скупо-скульптурные мужчина и девушка в обтягивающих трико (поверх нынче наброшены куцые одноразовые плащики прозрачного полиэтилена – вот и вся уступка погоде), – несет бессменную вахту на бордюре. Оба вытянуты и вибрируют, как антенны; раскинутые руки и мокрые лица ловят солнце-невидимку.

Привычной городской кардиограммы за их силуэтами тоже будто нет – глухо укутана в блеклую холстину. Всё – как театральная сцена, оформленная художником-минималистом, как проекция разом с нескольких ч/б пленок: мутные, графически неопределившиеся оттенки серого, почти стоп-кадр… - лишь медленно сдвигаются над акваторией призрачные дождевые занавеси.

Ярослав галопирует вдоль этого сирого задника, мимо неубиваемой пары, невольно поворачивает на бегу голову – цепляется взглядом. Замедляется, вовсе встает – у парапета поодаль. Несколько секунд разглядывает ловцов солнца. Мощная грудь Ярослава ходит лишь чуточку чаще и шире, чем в состоянии покоя. Он длинно, щедро всасывает багровое из стакана. Ставит стакан на парапет. Удаляет наушники, берется за телефон. Набирает. Приникает ухом. Гудки. Резкий писк - и томный голос Нины Тимуровны:

- Судя по всему, сейчас я не могу вам ответить. Или не хочу. Оставьте мне сообщение после сигнала, лады?

Писк-два. Ярослав сбрасывает.

…Трусит – как бы из вежливости к взятым на себя обязательствам джоггера, - уже по узкой сонной улочке к обычной блочной трехподъездной многоэтажке, отороченной понизу чахлым кустарником. С неба сеется совсем уже въедливая морось. Меж тротуаром с фанерной скобкой автобусной остановки и подъездами многоэтажки – автомобильное лежбище. Ярослав вновь переходит на шаг, огибает вкривь-вкось припаркованный «ниссан микра», поглаживает влажный бок, - это машинка Нины. Поморщившись, депортирует из-под дворников на асфальт пухлый и мокрый рекламно-эротический журнальчик с кружевной блядищей на обложке. Пялится пристально на дом, фиксирует взгляд на конкретном окне седьмого, что ли, этажа в среднем подъезде.

Окно светится.

Ярослав опять извлекает телефон. Звонит. Гудки…

- Судя по всему, сейчас я не могу вам…

Скидывает нервно. Нервно же поднимает с асфальта изгнанный журнальчик, зачем-то раскрывает там, сям, – девки топлесс с телефонными номерами, реклама; захлопывает в смущении; отпинывает кроссачом подальше от «микры» опасный мусор - рыжий сколотый кирпич, крупные бутылочные осколки; венчик-«розочку» шампанского зеленого литья брезгливо поддевает пальцами и аккуратно сбрасывает в урну – вместе с потреблятским софт-порно. Опять смотрит на светящееся окно седьмого; вздрагивает – дверь среднего подъезда пушечно хлопает.

Взгляд Ярослава разом остекленел: от подъезда к нему бодро шагает Ян с рюкзаком на плече.

Делает, приблизившись, ручкой:

- Коллега.

- Вы тут… откуда вообще? – физрук роняет фразу, как в кастрюлю - криво слепленный пельмень.

Ян скалится любезно, игнорирует невежливую неловкость атлета:

- Из Москвы в целом. А вы, я вижу, бегом? За покемонами? Или от инфаркта?

- Я вообще… - Ярослав делает усилие, собирается. – Покемоны не в тренде уже.

- Инфаркт в тренде, - оскал Яна не сбавляет любезности, а сам он - темпа. – Но в вас я верю, коллега, вас не догонят… Вот это что, смузи у вас? – палец Яна тычет в бордовый стакан; Ярослав вздрагивает.

- Ну… Из красных фруктов и овощей… Для сердечно-сосудистой как раз системы… и… кроветворной…

- Вполне столичный подход! – Ян, с ерническим энтузиазмом.

- Вот вы стебетесь, - дезориентированный Ярослав позволяет себе, наконец, обидеться – за смузи. – А Москва правда же абсолютно столица мировая в плане органик фуд, фермерских там продуктов, вообще натурального питания. Реальный мировой мегаполис. А у нас тут вы себе не представляете просто, какой совок. Я, чтобы этот смузи правильно смешали, баристе прямо пошагово все диктовал. Лично.

- Да, - Ян кивает, железобетонно серьезен. – Провинция-с. В Москве-то, конечно, сплошь фермерский продукт. Даже в Бирюлево – всюду органик. Сплошные эти… братья и сестры…

- Какие… братья? – Ярослав, бедняга, не поспевает; опять атлета вынесло на резком повороте.

-  Ну как? – Ян загибает пальцы. – Молочные! Караваевы братья. И Чебурашкины. И еще эти… - морщится, встряхивает кистью с двумя загнутыми. – Неважно, забыл… И две сестры. На Второй Фрунзенской. Сто процентов органик. Полнейшая лавка-лавка.

Ярослав глядит на Яна. Всасывает в себя одним глотком последнюю багровую треть. С хлюпаньем добирает остатки.

- Вот вы опять стебетесь, - в голосе физрука внезапно саднит неподдельная горечь. – А я вас правда же не понимаю, Ян Ваныч. Ну вот как это – из Москвы взять и добровольно… вернуться в этот… - Ярослав  даже чуть дергает носом по-собачьи, - ф-феодализм?...

- Так я ж историк, - Ян подмигивает, быстро озирает античную фигуру физрука. Прихватывает его за плечо штормовки, наклоняется, заговорщицким ленински-картавым полушепотком: - И знаете что еще, коллега? Бабы. Удивительные в русской нашей глубинке бабы, товарищ Ярослав! – прихлопнув коротко по плечу, резко огибает подвисшего атлета; рубящий взмах ладонью – виляет к бровке тротуара маршрутка; Ян ныряет, маршрутка - пернув сиреневым дымком, тявкнув сигналом наглой нерядной тачке, - наддает в сырую перспективу улочки. Ярослав примороженно провожает ее взглядом, плюща в свободном кулаке незримый тугой эспандер.

Спохватывается, раздраженно швыряет стакан из-под смузи на асфальт.

Снова глядит – суженным обидой прицельным глазом - на теплящееся в снулом седьмом этажном ряду окно. На смешную машинку «ниссан микра»…

 

90.ЭНСК. ГИМНАЗИЯ – МАСТЕРСКАЯ. ОКТЯБРЬ - УТРО

Басовитое, но легко срывающееся в базарный визг пение токарного станка, - фоном.

Быстрые пальцы – кажется, что все десять сразу, некоторые – перехвачены контркультурными перстнями-железками с какими-то черепами и друидической вязью, - мечутся по клаве. На мониторе набухает в координатной сетке, словно надуваемый монгольфьер, некий пузырь – шар-колобок? нет, скорей уже овал… нет, нечто вроде клизмы – вытягивается, утончается ножка-отросток…

Токарный станок умолкает где-то там, вне поля зрения.

В наступившей тишине:

- Чрезвычайно ловко, Глеб.

Глеб Янсма чуть вздрагивает, чуть сбивается с лихого ритма; это его, Глеба, пальцы, его перстни; уже знакомая нам программируемая стеклодувная печь в знакомом роскошно оборудованном подвале, вотчине трудовика Павла Кирилловича; сам Павел Кириллович – с неимоверною осанкой Адьютанта Его Превосходительства, с аккуратнейшею бородкой, в отутюженном, накрахмаленном, безукоризненно чистом синем рабочем халате, перетянутом туго в поясе, сидящем на трудовике будто пошитая у дорогого портного парадная офицерская форма. Павел Кириллович неслышно нарисовался рядом с Глебом, покачивается с каблуков на носки, руки заложив – тоже офицерским каким-то, дореволюсьонной выделки жестом, - за идеально ровную свою спину.

- Откуда ж такие превосходные умения? – у другого это была бы, пожалуй, ирония, но Павел Кириллович просто внимателен, одобрителен: серьезен.

- А у нас в школе такая же печь была… В Роттердаме… - Глеб снова уже невозмутим, улыбается учителю, пальцы скачут по клавиатуре с прежним проворством, указательный решительной точкой вбивает enter – грушевидная, с чуть изогнутым длинным клювом проекция проворачивается на мониторе, демонстрируя себя не без чванства в трех измерениях, оживает рабочая камера печи, похожая на электрогриль жаркой подсветкой и тихим ворчанием нагнетаемого воздуха…

- Мне казалось, это новая модель, - Павел Кириллович удивлен. – Нынешнего года.

- Ну не точно такая же, - легко исправляется, улыбается Глеб. – Но прям похожа очень.

- Прекрасно, прекрасно… - Павел Кириллович синеглазо любуется на гибкий стеклянный пузырь, набухающий в печи, на Глеба – чей халат (такой же, как у учителя, только вовсе лишенный офицерского лоска) в сочетании с полубритым-полудлинным причесоном и многообразными металлическими цацками выглядит как-то двусмысленно.

Бум! – тяжелый лязг металла о камень заставляет трудовика отвлечься.

- Ну бля!.. – чей-то – Петрика? – возглас.

Стайка одинаково охалаченных пацанов за здоровенным верстаком мерах в пяти, в позах нависших над хлебным крошевом голубей; среди пацанов Петрик и Ванька Мельник; Ванька как раз и грохнул об пол увесистое стальное нечто, похожее на цилиндровый блок небольшого двигателя. Шипя и одними губами матерясь, Ванька вздергивает железяку с пола на верстак, вгоняет в заготовленную коробчатую раму. Все руки у Ваньки теперь то ли в солидоле, то ли в машинном масле. Он, морщась, бездумно вытирает их об халат, оставляя жирные нефтяные полосы.

Павел Кириллович, поощрительно и не глядя трепанув Глеба по плечу, шагает к пацанам – скользящей поступью танцора.

- Иван, - негромко и веско; оборачивается не один Ванька – все разом. – Будьте добры, смените халат. Этот… постираете и вернете на следующем занятии.

- Прачка! – Петрик радостно фигачит Ваньку по плечу, тот споро выставляет блок предплечьем. Чуть кривится.

- Да ладно, Пал Кириллыч, - бурчит, насупившись. – Подумаешь. Это ж – ну… работа…

- Иван, вы ведь… стажируетесь в автосервисе, я не путаю? – Павел Кириллович снова покачивается с цыпочек на пяточки, утвердившись напротив Ваньки, чуть склонив на бок голову.

- Ну, - Ванька напрягается.

- То есть - почти профессионал.

- Не, ну…

- А знаете, Иван, - голос трудовика мягок, почти участлив, - что в позапрошлом веке… когда врачи только начинали носить белый халат… он у хирургов… британских для начала хирургов, но и русских вскоре… служил, можно сказать, индикатором профессионализма? Поскольку на нем, как вы догадываетесь, отменно видна кровь. И если хирург после операции весь уделан кровью - то это плохой хирург. Аматёр. А у профессионала халат остается чистым.

- Мы ж не в операционной типа? – Ванька обиженно сопит, тон его от этой публичной, на глазах корефанов, обиды, для альфа-самца унизительной, – почти хамский, на грани.

- Нет, - Павел Кириллович, воздушно улыбаясь, игнорирует хамские нотки. – Мы – в мастерской. Что не меняет сути дела. Этика, Иван. Трудовая этика. Если вы мастер… если вы уважаете себя, свою работу… уважаете тех, для кого вы ее делаете… ваша рабочая одежда будет чистой. Вещество не на своем месте, Иван, является – чем?.. – Ванька черными глазами вперился исподлобья, не отвечает, но трудовику его ответ и не нужен. – Правильно - грязью. И если вы в грязи по уши, как свинья, - у вас и на выходе неизбежно получится свинство, - Павел Кириллович спокойно, ласково глядит на стиснувшего челюсти Ваньку. – Я вас убедил?

Ванька мрачно кивает. На скулах его будто вдруг расцвели две крохотные алые гвоздички. Он резко разворачивается и, сдирая изгвазданный халат на ходу, быстро идет в дальний угол, к ряду шкафов. Павел Кириллович все с той же полуулыбкой буддийского гуру провожает строптивца взглядом.

- Палкириллыч! – гаркает Петрик. - А люди не на своем мечте - являются чем?.. – Павел Кириллович перенацеливает на него синие свои очи; Петрик сверкает стоваттной лыбой накокаиненного щелкунчика. – Тоже грязью?

- Люди не на своем месте, - трудовик, после крохотной паузы, с неуязвимым спокойствием, - …являются, как правило, проблемой.

- И чего с ней делають? – Петрик таращит слишком честные и слишком умные зенки.

- А что обычно делают с проблемами? – Павел Кириллович невозмутим. Аудитория, затаив дыхание, внимает: дуэль! Ванька в отдалении раздраженно переодевает халат.

- Решають? – счастливо догадывается Петрик; Павел Кириллович молчит. – Но как?!

- А как обычно решают проблему с грязью? Вообще с мусором?

- Стирають? – глаза Петрика уже почти покидают орбиты. – У…бирають?..

- Dixi, - улыбка Павла Кирилловича непроницаема, взгляд – к паясничающему Петрику, к подходящему, оправляющему свежий халат, хмурому Ваньке обращенный, - все так же лазорево ласков, голос – терпелив без высокомерия, ровно-поясняющ. – Латынь, господа гимназисты. Посмотрите в словаре.

 

91.ЭНСК – ГИМНАЗИЯ. ОКТЯБРЬ – УТРО

Охранник – пожилой брыластый дядька, явный силовик-отставник: в полурасшторенном бронике с «лифчиком», с кобурой на боку, в берцах, - курит на крыльце Энской гимназии. Дорожка, ведущая от калитки, мимо клумб и кустов, к зданию, присыпана палой листвой и пуста. Идут уроки.

Тут слева направо по улице накатывает нарастающая волна пулеметного техно. Охранник, щурясь, даже чуть привстав на цыпочки, чтобы перекинуть через низкую ограду взгляд, наблюдает, как с наглым взвизгом тормозит у калитки сногсшибательный алый болид с пламенеющей аэрографией по борту, как, высадив пассажира, крадучись трогается с места, как переползает «лежачего полицейского»… и тут же - врезает в свинцовый полив техно несколько ракетных залпов глушака, стартует из полуприседа, паля и рявкая, влетает в поворот, высверкивает акульим профилем, исчезает, волоча за собой шлейф отстрелянных звуков – в мареве басов верхние ноты осыпаются на асфальт, как гильзы.

Охранник чешет нос; за спиной его, на проходной, где сидит напарник, зудит зуммер – пассажир жмет кнопку звонка на калитке. Пассажирка: клац – ступает во двор и движется по дорожке Лиза Тимакова, яркая, свежая, сочная, провокационно несовместимая с самой идеей учебной дисциплины.

Охранник, вздохнув, давит бычок в пепельнице – и сипит Лизе отечески:

- Это кто ж барышень на таких авто в школу возит? Депутат?

- Космонавт, - Лиза щедро улыбается охраннику, который вдруг – бессознательным явно движимый, - толкает перед нею тяжелую ореховую створку гимназической двери.

 

92.ЭНСК – УЛИЦА. ОКТЯБРЬ – УТРО

С оттяжкой, как кнут, хлещет подъездная дверь. Нина Тимуровна – фигура что твои песочные часы, походка модели на подиуме, крохотная сумочка в одной руке, раскидистый и легкий японский зонт в другой, - движется - под моросью и меж мокрых голов сильно поредевшего автостада - к своей «микре».

Вдруг сбивается с идеального, как для невидимых телекамер, шага. Мультяшно округляет рот. Встает ошеломленно. Тут же, наоборот, припускает почти бегом. Чуть подламывая жеребячьи свои ноги, отчаянно цокая каблучками. Подлетает к «ниссанчику». Глотает воздух.

У смешной «микры» рассажено многохвостой, как расплющенный осьминог, трещиной все лобовое стекло. Крипич, орудие преступления, валяется прямо на капоте – оставив в нем одним своим углом внушительную вмятину.

А поверх щупалец раздавленного осьминога, разбегающихся к углам, - на убитую лобовуху пришпандорены грубо выдранные из раскорячившегося тут же журнальчика похабные картинки с гологрудыми призывными блядьми и телефонами, прилеплены чем-то омерзительно-багровым…

Нина Тимуровна, качая свою сумочку будто маятник, беспомощно трогая изящными пальчиками невидимое нечто, силясь - и всё не в силах - вдохнуть-выдохнуть, наконец, закричать, выматериться, быть может, - смотрит на это вандальское безобразие.

В глазах ее набухают быстрые слезы злой обиды.

 

93.ЭНСК. ДОМ ПРАВИТЕЛЬСТВА – ПРИЕМНАЯ ГУБЕРНАТОРА. ОКТЯБРЬ, УТРО

Гуманоидная гендерно невнятная аватарка шарится по бункеру, с беличьим усердием ворочает припасы.

Чпок, клик.

Мир явлен в разрезе; наверху, над бункером, над слоем радиоактивной почвы, постапокалиптический ветер гонит справа налево хищно-розовые ядовитые облака.

Клик, чпок.

Пальчики с ухоженными ногтями кингсайз – чисто гитарный медиатор размером и жесткостью, - резво клацают по экрану смартфона. Секретарша губернатора Губарева, эффектная брюнетка в обманчиво строгой деловой двойке (обзорное декольте, юбка в пол – с разрезом до бедра) за своим столом играет в Sheltered.

Ногти у брюнетки тоже хищно-розовые.

Фоновый электронный наигрыш в наушнике сменяется переливами вызова, постъядерный пейзаж в телефоне – весомым пульсирующим ШЕФ. Секретарша вскидывает трубку к виску.

- Тут Таня, слушаю вас! Да. Да, конечно. Обязательно…

Фокусирует взгляд на единственном занятом кресле в ряду седалищ для посетителей. Там сидит майор Машканцев. Чисто выбрит, аккуратно причесан, осанист, напряженно-серьезен; он даже кажется как-то стройней, свежей. Возможно – из-за формы; мы впервые видим его в форме. На груди у Лехи – два ордена Мужества. На коленях – папка: та самая, что ночью доставил ему лысый Стас.

- Платон Михайлович будет через пятнадцать-двадцать минут, - секретарша. – Он вас примет.

- Спасибо.

- Предложить вам чаю, кофе?

- Спасибо, - Леха вжикает молнией рюкзака, вальяжно развалившегося в соседнем кресле, - у меня есть.

Вынимает термос, наливает в крышку темно-бурое, дымящееся. Секретарша наблюдает со странно неопределенным выражением эффектного личика – воспроизводящим, кажется, столь же неопределившийся мысленный рельеф.

Машканцев делает большой глоток; прикрывает глаза, распахивает.

Дверь во владения Самого. Сторожевая брюнетка за своим аэрокосмическим, похожим на бомбер «стелс» или бумеранг, столом. Часы настенные над брюнеткой, на часах девять с копейками. Окно, на подоконнике - военнопленный бонсай в настаивающей на ориентальности кадке. Стена напротив - со скрепным фототриптихом: губернатор Губарев горячо жмет руку президенту Путину; благодарно внимает патриарху Кириллу; в компании анонимного адмирала, едва дотягиваясь, фрейдистски оглаживает ствол главного калибра на борту анонимного боевого корабля. Под триптихом на крышке длинного низкого комода выстроились разных мастей и калибров китайские кивающе-машущие жестяные коты. Их много – два, три десятка. Кивают и машут – асинхронно, не в такт. Одуряюще-завораживающее зрелище. Леха короткими цедит свой гудрон из крышечки, пялится на котов. Сверху коты накрыты стеклянным колпаком, подозрительно напоминающим перевернутый аквариум…

Майор залпом допивает из крышечки, одним движением мощной лапы навинчивает ее обратно на термос.

- Эти… коты… - сморщившись, шевелит в воздухе пальцами. – Они…

- Платон Михайлович их коллекционирует, - мелодично сообщает брюнетка, вновь отрывая взгляд от смартфона. – Из каждой поездки… по работе и, так сказать, лично… - вдруг встает, цокает ножками на высоченной, разумеется, платформе к комоду. Чуть наклоняется, пересчитывает остроконечным розовым пальчиком: - Это вот Барселона… Амстердам, Ванкувер… Гонконг, собственно… Эдинбург, Глазго… вы кстати в курсе, что Глазго – наш город-побратим?.. Нью-Йорк…ээ… Мехико…

Пауза.

- Это же их китайцы продают? – Леха, вдруг.

- Ну да, - брюнетка включает улыбку. – На счастье котики…

- Выходит, там везде… в этих городах… живут китайцы?

Еще пауза.

- Выходит, да, - брюнетка, неуверенно.

Леха недоумевающе дергает сразу углом рта - и мощной выей в туговатом крахмально-голубом ошейнике сорочки.

- А зачем коты у вас, ну, в аквариуме?

- Знаете, - секретарша вдруг очень оживляется, – прямо вот пришлось! Без аквариума у нас, я дико извиняюсь, прямо вот с… сперли двух котиков!

- Отсюда?.. – недоверчиво.

- Ну! Прямо вот хоть вас вызывай! – улыбается радостно, совсем по-человечески.

- Так и вызвали… - теперь телефон, основной-рабочий, голосит у Лехи. – Простите… - трубка к уху. – Машканцев на проводе. Что?.. – мимический сбой, явная растерянность; быстро, с нетерпеливой запинкой: – Как, погоди?.. Когда?.. Что с ней?!

Майор встает резко; папка, взмахнув крылами, теряя перья, взмывает с колен – Леха автоматическим движением выдергивает ее из воздуха; быстро присев, водворяет на место пару беглых листов, выпрямляется снова… - все это не переставая слушать трубку, прижимая ее вначале левой, потом – левым плечом.

- Уже еду. Никаких. Еду, сказал. Да.

Подхватывает рюкзак, шагает к двери:

- Я извиняюсь, - механически.

- Подождите, - секретарша спохватывается, аж руками всплескивает. – Ведь Платон Михалыч же!..

- Я… - Леха, дернув башкой, с усилием возвращает себе единство места-времени. – Позже подъеду. Позвоню. Вызов… срочный. Служба.

Выскакивает во входную дверь, не дожидаясь контраргументов.

Секретарша так и стоит меж строем котиков под колпаком - и аэродинамичным столом: черным растерянным иероглифом. Секунду, другую… Неуверенно и возмущенно фыркнув, сбрасывает с себя некомфортную позу. Выпрастывает в разрез черной юбки длиннющую стройнющую ногу в черном чулке. Придирчиво изучает, недовольно теребит розовым ногтем – на чулке назревает зачаточная стрелка.

Распахивается дверь – в приемную вторгается помощник губернатора Валентин Зельцер: чертовски хорош, как всегда. Брюнетка отдергивает палец от предательской стрелки; а ногу, напротив, убирает в щель жесткой, будто жучиные надкрылья, юбки - с нарочитой неторопливостью. Но маневр, кажется, пропадает втуне - Зельц озабоченно лоцирует приемную, хмурится:

- Где он? Майор?..

Секретарша молча разводит руками. 

 

94.ЭНСК – ДОМ И КВАРТИРА МЕЛЬНИКОВ. УТРО

«Субару форестер» жестко, почти на полном ходу, берет тротуарный бордюр возле панельной многоэтажки, встает резко и косо: задница джипа торчит в проезд, и без того зауженный припаркованными в два ряда тачками.

Леху не колышет: он мгновенно выпрастывается из джипа, устремляется к подъезду.

Дверь с кодовым замком распахнута и подперта кирпичом; полицейский микроавтобус раскорячился меж тротуаром и проезжей частью ровно как Лехин «лесник»; какой-то вислогубый зеленый мент истово отдает майору честь – Машканцев невнятно машет в ответ на ходу, бегло мажет взглядом по окну второго этажа: ломаные куски стекла, закопченное перекрестье рамы, осколки внизу, на жухлой клумбе.

Влетает в подъезд, одним гуттаперчевым прыжком, почти устрашающим при его массе, - слитно звякают два Ордена Мужества на груди, - преодолевает полпролета, - и сшибается нос-в-нос с капитаном Стасом.

- Чшшш, - лысый даже ладонь вскидывает в отчаянном защитном жесте, - майор кажется неудержим, как вал чингисхановской конницы; Леха, однако, замирает в сантиметрах от Стаса, превосходя законы инерции.

- Как она?!

- Нормально всё… даже не обожглась...

- А пацан?

- Да в школе пацан.

Леха чуть обмякает: выдохнул.

- Че думаешь, реально хотели их?.. – суеверно недоговаривает, чиркает пальцем вместо фатального свинцового глагола.

- Да вряд ли. Один молотов-коктейль в окно хуйнули… это кухня причем… А под дверь – так просто дымовуху… на лоха… - морщится. – Мое мнение – чисто пугали. Даже не то что прям пугали - а просто фэ свое выразили скиновское…

- Считаешь, бритые?

- Хэ зэ. Сам глянь.

Леха, цокнув языком – согласен, мол, - мощно подается вперед и вверх по лестнице; но Стас, отстранившийся уже с траектории могучей майорской плоти, вдруг невнятно экает и ухватывает Машканцева за рукав. В ответ на непонимающий взгляд быстро хлопает себя по груди слева; странная эта пантомима лишь на мгновение вводит Леху в ступор, – в следующий миг он мрачно кивает и вновь устремляется вверх по лестнице. На ходу откручивая от кителя оба Ордена Мужества.

На лестничной площадке второго этажа запихивает ордена в карман. Тянет носом – до сих пор тут воняет; высвистев сквозь зубы пару нот, изучает дверь квартиры – скорее обрызганную чем-то, нежели опаленную. На крапчатом бетоне – плавленые останки коврика для ног, здоровенный химически-белесый потек, скукоженные ошметки армейской дымовой шашки. А косо посреди двери – алой краской из баллончика через трафарет - смазанная от спешки картинка: знаменитая, no tolerance, стилизованная фигура Паршина-младшего, «святого из метро»*, с пистолетом в вытянутой руке. Дежурная иконка ультраправых. И ниже – смазанными же печатными: СМЕРТЬ ИУДАМ.

(*в ноябре 2013 года нигде не работающий Дмитрий Паршин и его 15-летний сын Андрей не поладили в московском метрополитене с дагестанцем Хашимом Латиповым; отец и сын вынули травматы, отец пальнул пару раз, сын – не стрелял; зато - оказался запечатлен камерой наблюдения в красивой позе, напоминающей позы героев боевика «Святые из Бундока», и вот так – в виде визуального мема, трафарета с пушкой, – вошел в моду у русских национал-радикалов

Хмыкнув, Леха толкает дверь – не заперто, только на пальцах остается какая-то гадость. Шаг в микроскопическую прихожую, еще шаг - и он уже на кухне. Опытный взгляд майора разом вбирает то, что от кухни осталось. Черный обугленный пенек на месте откидного стола. Черная кочерыжка подоконника, чумазые дольки конвектора. Черные провяленные стены, и потеки на кафеле, и протуберанцы копоти, облизнувшие холодильник. Черная рваная кайма уцелевшей половинки военно-патриотического полотна «Брат», ватмана формата А3, на котором матрос Вадька Мельник в лихой бескозырке красовался на фоне неимоверного линкора. Черные ножки кухонных стульев, наваленных друг на друга в углу асимметрично и жалко - и оттого глядящихся, будто груда поверженных паучьих свастик на параде Победы.

Лехин взгляд срисовывает обстановку - и прилипает к Фасольке, Оле Мельник, сидящей посреди этого выжженного и замусоренного клаустрофобического пространства на веселеньком васильковом пластмассовом табурете. Роскошные волосы Фасольки скручены на затылке в тугой вороной кукиш. Одежда перепачкана. Тонкие пальцы левой оплетают колено – тонкая нога на ногу, - в пальцах правой дымится сигаретка. На огрызке стола зиждется монументальная стальная пепельница, рядом – пачка и зажигалка, рядом – стакан, где на четверть прозрачного.

- Зачем ты здесь? – Фасолькин вокал тускл, лишен удивления.

- Работа такая, - и Леха звучит глухо, испачканные пальцы оттирает с несоразмерным остервенением.

- Меня твой Стасик уже опросил. Ничего не видела. Ничего не знаю.

- Уверена? – Машканцев выцепляет поджаристый стул из пирамиды, грохает об пол, падает напротив: скрещенные тяжелые руки – поверх спинки, тяжелый допросный взгляд – поверх рук, очень брутально, только вот во взгляде - тоненькая безнадежная трещинка тоски.

Фасолька молча пожимает плечами.

- Оль, - Лехин голос тоже тяжел, тяжко-убедителен. – Пора поговорить.

- Не о чем нам говорить, - Фасолька откликается на Лехину тяжесть равнодушной, пустотелой легкостью.

- О нас.

- Нет никаких нас, Лёш.

- Месяц назад – были, - Леха чуть подается вперед, наращивает странное, угрожающе-жалобное давление своих зрачков. – Восемь чертовых лет – были!..

- Нет, Алёша, - Фасолька стряхивает пепел. – Всегда была - я с мальчишками. И ты – с твоей семьей. А нас никаких не было. Никогда.

- Фасоль…

- Прекрати, Лёш. Уходи, пожалуйста.

- Не уйду, - Леха отводит взгляд, но роняет упрямо. – Тебе нужна помощь.

- Не от тебя, - резко; Фасолька тычет полсигареты в пепельницу.

- Хорошо, - Леха приподнимает ладони-лопаты. – Нас нет. Хер с нами. Закроем тему. О Вадьке давай поговорим.

- Я не хочу говорить с тобой о моем сыне, - монотонно.

- Оля.

- Я не буду говорить с тобой о…

- Будешь!.. – Леха внезапно шарахает обеими ладонями, так и зависшими в позиции «полухендехох», по овальной спинке стула; спинка слетает с шурупов и падает на пол. Леха и Фасолька, оба, пару секунд приторможенно пялятся на нее; Леха, дернув башкой, продолжает тоном ниже: – Придется. Не хочешь говорить? Послушай молча.

Встает, роняя в компанию к спинке и весь увечный стул. Громоздится угрожающе – глаза белые, скулы белые, выцветшая кожа вдруг плотно обтянула жесткий каркас лица, как у неживого.

- Вадим Саяфа не убивал, - Машканцев говорит холодно, четко. – Пацан его завалил, мелкий. Постышев Захар, шестнадцать лет, приводы по хулиганке и легким телесным, родители алкаши. Из револьвера системы «наган» исполнил. С нестандартным боеприпасом. Патроны – облегченные. На вес - почти как холостые. Кто-то… кто их Вадьке дал… так и сказал: холостые, мол. Этот кто-то – он Вадима подставил, понимаешь? Всех их подставил, щенков. И Мела, и соплю эту, Захара… Абсолютно, блядь, чётко и хладнокровно. А теперь… - Леха сжимает кулак правой, встряхивает. – Вот так их держит за яйца. Мел, дурак, не просто чужого жмура на себя взял. Он на камеру сказал, что жмур этот – заказной. Что к нему мутный чел какой-то от Левши приходил, Сергей, блядь, Сергеич, и типа на мокруху вынудил… – от так! – Леха громко, сухо щелкает пальцами; ухмыляется страшновато. – Ты чё, Оль? Ты сама, что ли, не понимаешь, что это фуфел все? Вадька – киллер! Чистая пурга вообще!

Фасолька молчит.

- Сыном твоим, - голос Лехи звучит жарко, зло и жестко, - какие-то большие дяди жопу вытерли, Оль. Хитрые какие-то дяди, матерые... А щас воду спустят. Бульк – и всё. В канализацию Мела. И всем это будет – похую. Никто вам не поможет, ты хоть понимаешь это, Оль? А я – могу. И хочу. Понимаешь?.. Я. Один. Хочу вам. Помочь. Только я.

Леха умолкает, вдруг шумно, как после раунда на ринге, дыша.

Фасолька молча вынимает из пачки сигарету.

Щелкает зажигалкой.

- Ты меня вообще слушала? – Леха осторожно мнет свою челюсть, будто апперкот пропустил.

- Да, - Фасолька затягивается, тут же выталкивает дым. – Обоими ушами. Теперь, Алеша, ты меня послушай...

Птичьим дерганым движением цепляет стакан. Кидает в себя прозрачное. Замирает. Сглатывает. По лицу идут внезапные, внезапно яркие алые пятна. Голос Фасольки делается сипловатым:

- Ты, Лёша, сейчас повернешься – и отсюда выйдешь. И больше никогда сюда не придешь. Даже если я подыхать буду, или дети мои... понял? Это все теперь - не твое дело. Мы теперь – не! твое! дело! И попробуй только сделать что-то у меня за спиной… - по лицу Фасольки пробегает вдруг жутковатая ведьминская рябь, и тут же она закашливается: лающе, жутко; кидает сигарету в лунку на ободке пепелки, вскидывает ладонь упреждающим Лёху жестом – отвали! – и тонкие пальчики тоже скрючены почти полиомиелитно, как у мультяшной злой колдуньи; наконец, кашель чуть успокаивается, Фасолька цедит, все еще задыхаясь и перхая: – Попробуй… только… Я такой тебе… ад устрою… что от твоей семьи - камня на камне… - сипит, скрежещет, проталкивает с трудом в сведенное горло. - Понял ты меня?.. Камня… на камне…

Осекает себя, замолкает. Белый, костяной Леха молча берет опустевший стакан, шагает к крану, плещет холодной воды, ставит на стол. Фасолька, подкашливая, давясь, смотрит на стакан; хватает; жадно выпивает. Отпустило, кажется. Фасолька снова берется за сигарету – падает наросший столбик пепла. Пальцы потряхивает. Алые амебы бродят по скулам.

- Ты делаешь ошибку, - Леха, сам не зная, цитирует Саяфа в один.

- Я свою ошибку уже сделала, - голос Фасольки теперь почти нормален, хрипловато подергивается, разве что, как антикварный поцарапанный винил. – Ты был моя ошибка, Алеша. И я ее… нет… не повторю.

Леха молчит несколько секунд.

- Оля… - говорит наконец. – Эти… люди… Которые подставили Вадьку… Которые сейчас его… - делает движение пальцами, словно спирально вминает, вкручивает что-то. – Ты зря думаешь, что с ними можно договориться. Они кинут вас.

Фасолька снова затягивается, глубоко вминая и без того впалые щеки, засасывает сигарету до фильтра.

- Так ты же нас тоже кинешь, Алеша, - вдруг звучит мягко, сентиментально почти; улыбается странно и поспешно – будто специально, чтоб ненароком не заплакать. – И опять мне сделаешь… - гасит окурок, - больно… - встает резко, поворачивается к Лехе спиной, ожесточенно вытряхивает пепельницу в черный мусорный пакет – хотя вся кухня теперь стала одной пепельницей; опустошив, бросает со звоном в раковину, горбится, вцепившись обеими ручками в эмалированный край…

Так и не обернувшись.:

- А эти твои… люди… мне больно не сделают. Они мне никто. Мне на них наплевать.

 

....................................

 

ЭНСК – МАЛИНОВСКИЙ РЫНОК. ОКТЯБРЬ, ВЕЧЕР

Стеклянные врата Малиновского рынка – в центре широкие раздвижные, по бокам две стандартные, тянуть, створки обычного дверного размера. Ангар тускло подсвечен изнутри, видны люди, но табличка за дверным стеклом говорит - ЗАКРЫТО. Парень в кожаных штанах, высоких ботах на шнуровке, темной лоснящейся куртке с плотно надвинутым капюшоном решительно взбегает из протекающих моросью сумерек - к дверям, по бетонным ступенькам. Игноря табличку, дергает дверную ручку. Не врут, закрыто. Приникает влажным, в капельках, лицом к стеклу. Парень – Глеб Янсма. Пирсинги - в сплющенном носу, в брови, - поблескивают, в окольцованное несколькими серьгами ухо воткнут наушник. Глеб стучит по стеклу, машет обернувшемуся кексу в охранной униформе (как и прежние охранники, кекс – чернявой кавказской масти, но униформа – другая, новая). Пока тот приближается подозрительно - Глеб лезет в карман и зачем-то водружает на нос нелепые в это время суток и года зеркальные солнечные очки.

 …И уже так, обезличенный-отгороженный двумя ртутными овалами, – шагает за охранником по рыночному ангару. Почти безлюдному – по мерке привычной толкотни; так-то люди есть – возятся оранжевые гастеры, не то ломая, не то строя что-то, отрывисто гавкает молоток, визгливо отлаивается дрель. В углу пузырь в тесном плаще яростно тычет в пространство озолоченным крупной шайбой толстым коротким пальцем: уламывает двоих здоровяков в одинаковых деловых сьютах. В другом углу, постанывая натужно, ладонь монтажного подъемника подносит к потолку монтера, перемотанного кабелем наискось, будто солдат - скаткой. Под потолком мечется, роняя перья, панический голубь. Пустые ряды накрыты чехлами – но тут и там в них, вчера еще монолитных, - словно выбитые зубы, оголенные или вовсе разобранные до тряпья и пятен торговые места. Ларьки по периметру ангара дружно напялили до упора металлические жалюзи. Пустое, выпотрошенное торжище, лишенное собственно предмета торга – съестного, лакомого, плотского слоя, белков, углеводов, клетчатки, жиров, - обнажает вдруг жесткий ребристый скелет, неотличимо делается от казармы или заводского цеха. Глеб наподдает ногой лежащий посреди прохода подгнивший с одного бока апельсин. Чуть улыбается – неуловимо, загадочно, в масть киберпанковским своим очкам. Охранник держит у уха трубку: звонит.

   В стеклянной командной рубке в глубине рыночного зала принимает вызов Дамир, кузен Глебова одноклассника Аслана. Выслушивает краткое, отбивается. Смотрит на человека за капитанским столом – это Арзо, он теперь тут вместо Юсуфа. Переворот свершился, смена собственника и власти.

- Он тут, - Дамир, на гортанном гипотетическом аварском.

Арзо демонстративно поднимает ладонь, покачивает:

- Я ничего не слышал. Твои дела.

Дамир энергично кивает. Встает, толкает дверь.

…Подходит к Глебу – тот привалился к пустому прилавку аккурат рядом с участком, обнесенным полицейской лентой; вид скучающий. Дамир, мотнув головой, отпускает охранника. Разглядывает Глеба – вызывающе:

- Ты Вернер?

Глеб слегка кивает.

- Чё за имя дебильное? Фошыст, что ли?

Глеб только чуть пожимает плечами, слепо пялится зеркалами; Дамира это явно бесит.

- Ладно, за мной иди, - Дамир разворачивается и решительно двигает вдоль прилавков. Глеб следует.

…Они дребезжат вниз по металлической винтовой лестнице.

…Проходят широкий коридор, где стоит деловитый промышленный гул и навалены горой мягкие тюки – а плоскорожие кривоногие степняки, шарахаясь с дороги гордого горца Дамира, подтаскивают еще и еще, - мимо множества мощных стиральных машин в два яруса; стиралки таращатся циклопически дверцами-лупами, и за некоторыми пусто и тихо, а иные – работают, взбивая, на манер шейкеров-мутантов, белье ярких спектральных цветов - в один универсальный никакой недобелый.

…Спускаются еще – и оказываются в подвальном помещении, которое длинная вешалка с несколькими – полушубками? накидками? бурками? – короче, несколькими шмотами нечистого беспородного меха делает похожим на школьную раздевалку; напротив вешалки – мощные двери морозильных камер, трех или четырех. С табуретки, поспешно отложив планшет со стрелялкой, навстречу Дамиру встает молодой абрек в камуфляже; они ритуально-коротко соприкасаются щеками; абрек быстро отпирает одну из морозилок. Врубает в ней свет – в изжелта-голубоватом синтетическом зареве тут же проступает клуб пара там, где теплый воздуха подвала сшибается с камерным, морозным.

- Накинь, - Дамир швыряет Глебу бесформенную псевдобурку, сам ловко обертываясь такой же. Глеб неуверенно накидывает. Дамир шагает в морозилку, делает приглашающий жест. Глеб неуверенно следует. В морозилке свисают с крючьев несколько ободранных, неопознаваемых (баран? свинья? теленок? да хоть собака) сине-ало-белых туш. Валяются на заиндевелом, в бурых пятнах, полу заиндевелые дощатые ящики.

- Ссышь, Вернер? – в голосе Дамира издевка. Глеб, запахиваясь в шкуру, шагает внутрь. Камуфляжный абрек тут же запирает дверь снаружи, лязгает приговором замок.

Дамир смотрит на Глеба – у того в руке смартфон.

- Сигналишь? – не поймешь, шутливо – или с реальной угрозой; зеркала Глеба без эмоций пялятся на дисплей телефона – двухсимочник, оба венчика доступной сети обнулились в точку: зоны нет.

- Музыку слушаю, - голос Глеба равнодушен, он гасит экран, вынимая из уха наушник.

- Сюда давай пока, - Дамир протягивает ладонь. Глеб кладет в нее мобильный. Дамир тычет его куда-то в складки бурки.

Садятся на ящики.

- Слышь, где я видел тебя, а? – Дамир картинно щупает глазами Глеба.

Тот чуть пожимает плечами. Туши висят, кажется, едва-едва поскрипывая крючьями: заунывные, тихие, еле различимые ноты среднерусской зимней тоски. От дыхания людей возникает и тут же тает пар.

- Ладно, - Дамир выдержал подобающе-подавляющую паузу. – Принес?

Глеб молча лезет в свои меховые складки. Протягивает пластиковый, как из-под но-шпы, пузырек.

Дамир ногтем отслаивает крышечку.

Осторожно вытряхивает на ладонь пару прозрачных кристалликов.

Изучает.

- Хули не синие, Хайзенберг? – вдруг проницательно щерится Дамир. Глеб молчит. Очки зеркалят. Дамир, перекатывая челюстью волчью ухмылку, кидает кристаллики в пасть. Ждет. И Глеб ждет.

Дамир вдруг, засопев, трет переносицу.

- Варит кто? – отрывисто. Резко наклоняется к Глебу (тот неподвижен), прихватывает его доху за грудки. – Надо знать.

- Батя, - голос Глеба ровен, даже издевки в нем нет. – Он сварщик у меня. Шестого разряда.

Дамир разглядывает Глеба, не выпуская скрученного в кулаке меха. Вдруг снимает с Глеба очки. Глаза у Глеба прозрачные, северные, серо-голубые. Дамир небрежно бросает Глебовы зеркалки на пол. Короткое движение – в пальцах свободной руки Дамира вдруг возникает перламутровый наборный цилиндрик, со щелчком выпрастывается недлинное, тонкое – и все равно пугающее жало выкидухи. Дамир при этом продолжает яростно шпарить своими густо-карими, консистенции чифиря, горскими зрачками нордические льдинки оппонента.

- Шутник, да? Смеяться любишь? – жало вдруг оказывается возле Глебова лица, чуть вибрирует. – Щекотку любишь? Будешь смеяться, да?

Глеб спокойно выдерживает жар Дамирова взгляда; на лезвие не глядит; секунда, две, три проходят в молчании. Вдруг Глеб просительно раскрывает ладонь:

- Можно? На секундочку?

Дамир смотрит на него непонимающе, сводит брови… догоняет: ухмылка делается еще шире, еще хищнее – Дамир небрежно роняет свою выкидуху в ладонь Глеба, чуть откидывается на своем ящике: ну-ка, малчик, дерзай-удиви. Глеб, ловко развернув выкидуху в пальцах лезвием к себе, медлит миг – и вдруг решительно погружает жало в собственную ладонь. Дамир отшатывается – Глеб разворачивает ладонь тыльной стороной вверх – из нее чуть торчит стальной, смоченный алым, треугольничек; по клинку и рукоятке свисающего из Глебовой руки пера капает кровь. Не очень много. Достаточно. Дымится, растекаясь по отмороженному металлу.

- У меня патологически высокий болевой порог, - сообщает Глеб. - Такое заболевание. Генная мутация.

- Пиздишь, - Дамир, после паузы.

Глеб молча выдергивает из ладони выкидуху, вытирает о  свой меховой шмот, складывает об коленку и протягивает Дамиру.

Тот берет. Медлит. Глеб равнодушно слизывает с ладони кровь.

- И скока твой… сварщик… может сварить?

- А скока надо? – Глеб, брезгливо морщась, продолжая слизывать кровь с ладони, наклоняется и подбирает очки. Водружает на место: отгораживается ртутными овалами. Снова слизывает набухшие капли, сплевывает на пол алым. 

Дамир, мрачно глядя на него, мгновение-другое поигрывает крутыми желваками.

Потом дзенькает в железную дверь костяшками пальцев: раз, два, три.

 


« Назад

 

© Анна Старобинец 2017-2019