ru
ru
ru
 
Официальный сайт Анна Старобинец

Роман «Воля». Часть I. Июль - сентябрь

Главная / Александр Гаррос. «Воля» (кинороман) / Роман «Воля». Часть I. Июль - сентябрь

1.ПОДМОСКОВЬЕ, ПОЛИГОН РОЛЕВИКОВ. ИЮЛЬ, РАННЕЕ УТРО

Ливень. Струи частые, тугие - нити в ткацком станке. В линялой предутренней мгле – хаотичная очередь грозовых сполохов. Словно толпа папарацци работает.

ТИТР: Подмосковье, июль

 Дробный, неприятный глазу свет проявляет лысый гребень холма, и на нем - четкие силуэты трех крестов для распятия: Голгофа. Рядом возникает – быстро выбирается с другого, невидимого склона холма, – мужчина. Голый по пояс, волосы до плеч, под сорок, но в хорошей форме; жилистый, выразительное лицо, щетина. Иисус, хипстерская версия.

Это Ян.

Ян на миг замирает, глядя с холма и тяжело дыша. Докатывается (и ложится на новые сполохи) сдавленный гром. Ян бросается вниз. К чему – мы видим уже его глазами.

Внизу – песчано-глинистый берег неширокой лесной реки. Толпа – несколько десятков человек. Все – молодые парни и девушки, одеты пестро и причудливо. Кто-то полугол, как Ян, на иных – какие-то туники, кожаные штаны наездников, кто-то в брезентовой плащ-палатке, горетексовой туристической куртке (из-под нее торчат голые ноги), полиэтиленовом одноразовом плащике. Ян врезается в толпу, пробивается, торопливо расталкивая молодежь – «пропустите», «извините».

Сквозь белый шум дождя - реплики толпящихся.

- Медики есть?!

- …Ну девка, я чё, знаю? Эльф, цвельф…

- Вызвали скорую?..

- Во где мертвятник надо было ставить… Ка-ать? Эу! А чё я такое сказал?!

- …Скорую вызвал кто-то?!

- Освободите проход!

- …Мастера ваще в курсе?

- Знаешь что, Паша, ты вот реально урод.

-Э!..

- Она утонула, чё.

- …через Пыжу и сразу направо съезд, три кэмэ по грунтовке… Пы-жа! Речка! Бля, не я ее так назвал!..

 

 

 

 

- …бухая, ёпта, зуб даю. Набубенилась – и купаться.

- Медики есть?

- Проход освободите!

- …дуэль в том году за соску устроили. На взрослых мечах, питекантропы. Один с чээмтэ в кому, второй в сизо, а нас всех омон с полигона под жопу берцем… Гормоны, ёпта. Гормоны и алкоголь.

- Эу, поаккуратней можно?!

- Ты медик?

- …всех трясти будут. Лекс, пакет у тебя? Лексар, блядь, че ты как зомбак!.. Траву зашкерь! Менты приедут щас, всех трясти будут...

 - Медик он, медик.

…Ян отталкивает пацанчика со смартфоном в поднятой руке, снимающего что-то невидимое для Яна на земле. Делает еще шаг по инерции, останавливается. На брошенной прямо в грязь пенке лежит без движения девушка. Это Инга. Она в одних узеньких плавках, видна подростковая грудь, а лица не видно: его закрывает затылок широкоплечего парня, приникшего к Инге в отчаянном поцелуе. Парень пытается делать Инге искусственное дыхание. На нем стеганая куртка-подкольчужник из обмундирования римских легионеров. Над ним и Ингой – еще несколько парней примерно в такой же одежде. Все они подтянуты, лаконично, на один модно-милитарный манер, стрижены, и сразу видно, что они – вместе; стая.

- Инга!.. – Ян, хрипло, отчаянно.

Парень – Максим - отрывается от губ Инги (видно ее лицо – красивое, очень юное и совсем неживое лицо). Глядит снизу на Яна, машинально вытирая губы тыльной стороной широкой крепкой ладони; они глядят друг на друга, и между ними сразу - опасное напряжение неприязни.

- Что, педагог, доволен? – губа Максима дергается в усмешке, похожей на тик: злой, нервный и тоже, пожалуй, отчаянный. – Дохлый номер!

Еще миг – и Ян, зарычав, прыгает вперед. Ловко и сильно пробивает приподнявшемуся на колене Максиму не то апперкот, не то правый боковой в челюсть. Максима подбрасывает и разворачивает – разбив, как шар в кегельбане, строй товарищей, он рушится мускулистой спиной в глинистую жижу и чуть проезжает вниз, к кромке воды. Ян бросается снова – но пришедшие в себя клевреты в подкольчужниках отбрасывают его назад, крепкие руки хватают Яна за плечи и локти, не дают рвануться к противнику.

- Э, тихо ты, учитель! Тих-тих-тих!..

- Да вызовите кто-нить ментов!

- Видишь?.. гормоны… и алкоголь...

Максим, отведя руку одного из клевретов и чуть потряхивая башкой, сам поднимается с земли. Подбородок рассечен, течет кровь, но лицо собранное, упрямое. Хорошее лицо – честного, открытого, сильного парня из фантастической книжки советских 60-х.

Пацанчик в пластиковом плащике, снимавший своим телефоном Ингу-утопленницу, продолжает снимать и сейчас; один из клевретов-легионеров вдруг шагает к нему и ловко отбирает телефон – одновременно коротко подсекая боковым ударом ноги; пацанчик падает в грязь; клеврет давит возмущенное колыхание соседей в зародыше, властно приподняв раскрытую ладонь; сует телефон за широкий холщовый пояс…

Максим улыбается хищновато и болезненно. Из уголка губ тоже течет кровь. За действиями кореша он не следит. Только за Яном. Чуть невнятно – рот же разбит:

-  Ответку ждешь? Будет ответка, педагог. Я т-те отвечаю.

Сплевывает кровавой слюной.

Ян как раз не отвечает – молча, сжав зубы, дергается вперед; его держат. Скрещенные взгляды мужчин искрят. На лицо Инги – мертвое, мертвое лицо, - рушится с небес вода, смывая грязь, которой ее обрызгали в суматохе. Сполохи, бубнеж грома. И – синяя мигалка с завыванием вспыхивает сбоку от холма с крестами: то ли скорая, то ли полиция…

Толпа вздрагивает, отвлекается – и те, кто держит Яна, тоже. Ян вырывается из их хватки, прыгает вперед… Но Максим не отвлекся. Улыбка его лишь самую малость сминается, когда он с грациозной четкостью профессионала пробивает Яну маваши-гери в голову.

Затемнение.

 

2.МОСКВА, КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА ГИМНАЗИИ. АВГУСТ, ДЕНЬ

В темноте – не то кроткая автоматная очередь, не то оборванное барабанное соло. И снова. Рингтон сотового телефона.

Телефон звонит и в третий раз – в руках Яна. Ян - по одну (ту, что для посетителей) сторону большого стола в просторном кабинете, по другую – двое: громадный, тучный, астматически дышащий мужчина лет семидесяти в твидовом пиджаке, - и элегантная дама за шестьдесят, с той породистой строгостью в чертах, что отличает завучей элитных школ. Она и есть завуч. Мужчина – директор знаменитой московской гимназии, Михаил Борисович, - не глядит на Яна; вертит в руках сигарету. Дама-Завуч, Галина Эдгаровна, напротив, изучает Яна недобро. Ян сбрасывает звонок. Он спокоен. Волосы теперь собраны в короткий хвост. Щетина сбрита. На левом виске и части щеки – обработанная чем-то желтым ссадина и подвыцветшая обширная гематома.

ТИТР: Москва, август

Ян убирает телефон в карман.

- Могли бы и отключить звонок, - Завуч, холодно.

- Не мог бы. Мне следователь будет звонить.

Галина Эдгаровна разглядывает Яна как юннат экзотического слизняка – с брезгливым интересом.

- Вы же педагог, Ян Иванович. Историк. Ученый… Как вы  докатились? Напасть… с кулаками… на офицера ФСБ…

Директор вдруг встает и, не глядя ни на кого, идет к окну. Мимо полок с призами и кубками, мимо стены с грамотами, дипломами, фотографиями – на большинстве он, директор, в разном возрасте и компании –  молодой с молодыми фантастами Стругацкими, зрелый с академиком Сахаровым, пожилой с премьером Медведевым…

- Я педагог, а не пацифист. А он подонок, а не офицер, - Ян скрещивает руки на груди. – Инга утонула из-за него. Это он ей вещества давал.

Директор громко открывает окно (на подоконнике массивная пепельница), клацает зажигалкой «Зиппо».

- Вещества? – Завуч не понимает.

- Наркотики.

 

3.МОСКВА, ЦЕНТР. АВГУСТ, ДЕНЬ

Максим, в модной безрукавке-худи (капюшон символически чуть накинут на затылок) и шортах, идет по украшенному вазонами и газонами широкому плиточному тротуару одной из центральных московских улиц. Идет чуть вразвалку, уверенно и беспечно – бодро так, по-михалковски шагает по солнечной, пышной Москве. На подбородке – подживающий шрамик от удара Яна. Максим нагловато и обаятельно улыбается встречным красоткам. Некоторые отвечают.

Поравнявшись с шагающим Максимом, резко замедляется автомобиль – черный неброский «мерс» с госномером и «всепогодным» пропуском под лобовухой. Боковые стекла затенены. «Мерс» ползет со скоростью пешехода параллельно Максиму. Вынужденные так же резко замедлиться водители позади «мерседеса» возмущенно сигналят. Максим не обращает на происходящее ни малейшего внимания – в отличие от других прохожих: те поглядывают и на «мерс», и (сложив два и два) на следующего своим курсом Максима.

«Мерседес» плетется вровень с ним десяток секунд. Потом – седок авто явно понял, что внимания Максима так не привлечь, - чуть обгоняет, подруливает вплотную к бровке и встает аккурат под знаком «Остановка запрещена». Максим делает еще пару шагов и останавливается, глядя на «мерс» без выражения. Какая-то по-хипстерски одетая женщина, тоже остановившись, принимается снимать «мерс» и запрещающий знак на телефон.

Щелкает и приглашающе чуть приоткрывается задняя дверца.

Максим слегка морщится.

Сбрасывает с затылка капюшон худи, садится в машину.

«Мерседес» под какофонию возмущенных гудков трогается с места.

Заднее сиденье «мерседеса» отделено от передних толстой прозрачной перегородкой. Сбоку от Максима – мужчина лет пятидесяти-плюс с волевым загорелым лицом и седоватыми коротко и хорошо подстриженными волосами, костюм, галстук – все недешево и со вкусом.

Мужчина может быть бизнесменом, чиновником, юристом. Мужчина – генерал ФСБ. И тоже Максим.

Он разглядывает сбоку профиль Максима. Тот без выражения смотрит вперед-вбок, наружу. Снаружи, медленно ускоряясь, прокручивается пафосный столичный центр.

- Что с тобой не так, Макс?

Голос генерала дружелюбен, вопрос звучит мягко, почти сочувственно. Максим чуть поворачивает голову, смотрит на визави, молчит.

- Ты импотент?

Максим чуть вдет бровью.

- Может, комплексы у тебя? Много били в детстве? Училка изнасиловала? Или ты, не знаю, латентный гей?

Максим молчит. Собеседник смотрит на него с той же сочувственной полуулыбкой.

- Ты прямо скажи, Макс. Не стесняйся. Мне ж надо понять, почему из всех, сука, вариантов ты для своих экспериментов выбрал психованную… малолетнюю… манду!

- Она не манда, - голос Максима сипловат и резок. – А ты опять…

Генерал, продолжая улыбаться, быстро и жестко бьет Максима тыльной стороной ладони по губам.

 

4.МОСКВА, КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА. АВГУСТ, ДЕНЬ

- И вы, учитель, потащили ее на эту свою… «игру»…

- Она поехала сама.

- Она несовершеннолетняя!

- Не крепостная же.

Завуч, нависнув над столом, уперев ладони в столешницу, буравит Яна лазерным взглядом, – Ян, напротив, откинувшись на стуле (руки скрещены, нога на ноге), глядит спокойно.

- Ну представьте же вы, - Ян вдруг меняет позу, расцепляет «замок» рук - призыв к искренности на языке тела; меняется и тон: – Тридцатые годы, месяц Нисан, провинция в песках. Скоро Пасха, тревожно, патрули на улицах, зачистки… Пацаны на стенах граффити малюют – римские оккупанты, гоу хоум, свободу Иудее! Старики брюзжат – типа, при Ироде Великом за такое сразу камнями побивали, зато порядок был. Террористы-сикарии что ни день с ножами на уважаемых граждан кидаются… Римский префект от нервов бухает по ночам… Фарисеи, богатеи, местные элиты, зелоты, провокаторы, все грызутся, интрига на интриге… всё переплетено, всё на волоске буквально… Проповедников всяких, сектантов – как грязи. Но тут новый какой-то мутит, молодой, сам вроде из быдла, сын плотника, но харизма так и прет, народ ведется толпами… какие-то блудницы, говорят, прям с промыслом своим завязали и теперь ноги ему целуют… И называет себя, главное, Царем Иудейским… а обстановочка и так токсичная - только спичку поднеси… Понимаете? – Ян подается вперед. – Не как в Евангелии, не как в учебнике. А – на себя примерить, в полный рост, до первой крови… - осекается, горько кривит губы. – Инга… была… умной девочкой. С воображением. Ей было интересно. Её не надо было тащить.

Пауза. Директор курит у окна.

- Вы родителям ее вот так же всё красиво повторите? В глаза? – на скулах у Завуча алые пятна, голос ядовит. Ян – вновь откидывается, глухо:

- Идите к черту.

Завуч постукивает ручкой по пластиковой папке, лежащей на столешнице.

- Вы с ней спали. Да?

Ян – ледяным тоном:

- Не ваше. Собачье. Дело.

Грохот – Ян и Завуч вздрагивают, смотрят на Директора: это он, отшвырнув окурок, с силой захлопнул окно, движется к Яну с пепельницей в руке, мощно, как танк:

- Сопляк! Не наше дело?! Да ты понимаешь… на что я… каждый день… с какими шакалами… чтоб сохранить вот это все?! – трясет могучей рукой. – Да я как шлюха у шеста верчусь, чтоб эта школа!.. лучшая школа в этом городе, в этой, блядь, стране! - работала!.. чтоб вы все – работали!.. чтобы растить!.. вопреки всей этой дряни!.. приличных людей!.. И тут ты, щенок! Не можешь хер свой в штанах удержать!.. даешь мракобесам повод!.. а потом говоришь мне – не ваше дело!.. да я тебя, сопляк, своими руками!..

Директор, огромный, мощный старик, багровый, апоплексически задыхающийся, нависает над Яном, даже как бы замахивается пепельницей. Застывает глыбищей…

- Михаил Борисович. Остыньте.

Ян смотрит спокойно и холодно. Директор вдруг выпускает воздух; совсем иначе – тоже холодно, четко, по-деловому:

- У вас были близкие отношения?

- Да, - с вызовом. – Дружеские.

- Я слышал другое.

- Вам послышалось.

- Так всем и говорите, - Директор, развернувшись и не глядя более на Яна, обходит стол – назад, к своему месту, садится, гремит пепельницей об стол. – Подпишете с Галиной Эдгаровной бумажки… по собственному… не беспокойтесь, финансово компенсируем. Оформим как премиальные. Дадим наилучшую характеристику. Но столицу я бы на вашем месте покинул. На время. Сами понимаете: и слухи будут, и дружок этот ваш из эфэсбэ…

Завуч пододвигает к Яну уже раскрытую папку с авторучкой. Ян смотрит в папку, на Завуча, на Директора. С ироническим любопытством:

- А как же – учитель года? Гордость гимназии? Раз – и всё? А, Михал Борисыч?..

- Вы сами, дорогой вы мой коллега, так сказать, девальвировали, - Директор, отбросив условности, закуривает новую сигарету. – Хуже того – поставили под удар все наше общее дело. Весь наш большой коллектив.

Ян разглядывает Директора. Тот окутывается дымом. Завуч, вытянув руку с пультом, включает кондиционер. Ян – с легким интересом:

- А если не подпишу?

- Вам тоже этот скандал не нужен! – Завуч напрягается. Директор курит, смотрит на фотографии на стене.

Ян, хмыкнув, берется за авторучку.

- Да не ссыте вы… коллеги… - ставит закорючку, шуршит листами, ставит еще... – Как два пальца. – Ослепительно, но криво улыбается, швыряет авторучку на стол. – Кто я, на хер, такой, чтоб мешать растить приличных людей.

 

5.МОСКВА, ОТ ЦЕНТРА К ОКРАИНЕ. АВГУСТ, ДЕНЬ

У Максима на губе – капельки крови. За окном «мерса» быстро смещаются декорации широкого проспекта.

- Вот нарком наш товарищ Лавров, - генерал, разглядывая собственную сильную, тонированную загаром кисть с обручальным кольцом, говорит прежним дружелюбным тоном, - отлил же в граните. Дебилы, блядь. Гениально, я считаю. Я бы это реально… - генерал делает ладонью жест, будто предъявляет целой шеренге «корочку», - на растяжках вешал. А в академии вашей – просто вот на каждой стенке, чтоб прям по мозгам вам било по последним. Дебилы, понимаешь, Макс? Одни дебилы, блядь, ралли устраивают на гелендвагенах... – генерал продолжает внимательно разглядывать свою кисть, совершая ей при этом движения, будто терзает невидимый эспандер. - Другие, блядь, дебилы, с гор слезли с золотым «стечкиным» и думают, что Москва – это типа такой большой аул… Третьи… да хер с ними, слышь? - генерал резко поворачивается к Максиму и как бы дружески с силой хлопает его по колену, - сына-то мой, Максим, блядь, Максимыч, показал дебилам класс, обошел всех на вираже, да?..

Максим молчит, глядя в пространство, генерал хватает его пальцами своей сильной руки за подбородок, не щадя незажившего шрама, разворачивает к себе (Максим все равно смотрит мимо его глаз – и не виновато, а вызывающе).

- Ты понимаешь, дурак, сколько мне волков в загривок дышат? Ждут, когда Акела промахнется?

- А ты не промахивайся, - чуть невнятно (пальцы генерала сжимают его нижнюю челюсть) и холодно рекомендует Максим.

Генерал секунду изучает его физиономию в своей щепоти, потом смеется, отталкивает.

- Этот ее учитель… Неверов Ян Иваныч… подал заявление на тебя. (На лице Максима впервые мелькает живая эмоция) Интересно пишет – зачитаешься.

- Он сам же, сука, довел ее! Я эту заяву ему в глотку...

- Ты дышать в его сторону забудь, - генерал обрывает: чугунным тоном и с чугунным взглядом.

Максим осекается.

- По иску ему будет отказ в возбуждении. А ты… герой-геморрой… - генерал опять разглядывает собственные пальцы. - …Кончил щедро, с отличием? Отметил? Круто. А теперь, товарищ офицер, давай за сто первый километр. За тыща, блядь, первый. В гуще русской жизни Родине послужить. С кадрами сам вопрос реши, скажи, батя только велел, чтоб до Москвы и Питера – тыща кэмэ, не меньше. Вопросы?

Оборачивает улыбающееся лицо к Максиму. Максим молчит. Секунда, другая. Генерал стучит костяшками пальцев в перегородку - водителю. «Мерс» плавно тормозит. Угол рта генерала чуть дергается.

- Что это вдруг за хуйня вообще?.. Ролевые игры?..

- Ты не поймешь, пап, - голос Максима предельно безразличен.

Щелкает дверь. Генерал роняет, не глядя на сына:

- Вон.

...«Мерс» отваливает от бровки тротуара, резко набирая скорость, уходит по пустой улочке. На тротуаре остается Максим. За ним искоса наблюдает стайка гопников, пьющих пиво на вытоптанном газоне. Максим смотрит на них, озирается: вместо помпезного центра – одинаковые и безликие панельные гробы. Чертаново, Выхино, Бутово, Тушино, – поди сразу разбери. Вынимает дорогой смартфон, включает джипиэс-навигацию…

Один из гопников очень аккуратно ставит на асфальт пустую бутылку. Второй мощно и снайперски пинает ее (она разлетается о бетонный, с торчащей арматурой, забор). Дружное ржание. Вся ватага, перегыкиваясь и переглядываясь, направляется к Максиму.

 

6.НА ПОДЪЕЗДЕ К ЭНСКУ. КОНЕЦ АВГУСТА, ДЕНЬ

…Летит пейзаж за окном поезда, летит музыка – в наушниках Яна. Ян стоит в тамбуре, в руке – фляга виски в бумажном пакете. На лице – снова щетина. Ссадина зажила, от гематомы лишь сизая тень. Ян делает глоток из фляги. Стоящая напротив с сигаретой проводница зыркает на него, затягивается. Ян глядит в окно.

Там – Большая Вода: широкая, калибра Волги, река (или даже море?) в прорехах неопрятных береговых сооружений. Пакгаузы, ржавые портовые краны, причалы, несвежие туши буксиров и сухогрузов, штабеля контейнеров, хмарь, смурь, росчерки чаек, кляксы ворон. Человеческий фактор: пикник на капоте мятой иномарки – водочка, шашлычок, одутловатые граждане в трениках… Бегущие за поездом, немо лающие и отстающие дворняги… Ян смотрит наружу с болезненно-застывшим выражением, музыка в его ушах пульсирует, пейзаж несется.

На стекло обильно брызгает, картинка смазывается, замывается. Дождь пошел. И сразу сквозь летящую музыку глухо хлопает и рокочет, стекло становится черно-желтым: поезд ухнул в туннель, тусклая лампа в тамбуре мутно подсвечивает отражение Яна.

 

7.ЭНСК, НАБЕРЕЖНАЯ. КОНЕЦ АВГУСТА, ВЕЧЕР

Набережная Большой Воды. Вечер, пасмурный, закатный.

Полурассосаны туманом леденцовые, оранжево-дымные виды гавани, застыли у воды со спиннингами рыболовы-мумии, гогочет на скамейке неразличимая ватага молодняка.

На парапете набережной застыли (спина натянута, руки раскинуты, лица с приспущенными веками обращены к символизирующей солнце рыжей проталине в небе) мужчина и девушка: оба стриженые под ноль, поджарые, обезжиренные, загорелые, - как из медной проволоки скрученные.

По щербатой плитке, тренькая пластиковыми колесиками чемодана, идет Ян – в свободной руке обкусанный чебурек. Навстречу подпрыгивающей нервной походкой движется подкачанный юноша в шортах, судорожно двумя руками сжимая смартфон и с диким напряжением в него пялясь.

ТИТР: Энск, конец августа

Мимо Яна и юноши проносится ниндзя-скейтбордист. Ян запихивает в рот остатки чебурека, останавливается на траверзе оцепенелых йогов (юноша со смартфоном проходит мимо), жуя, достает из кармана штормовки флягу, делает глоток – во фляге уже почти пусто.

- Пикачу, ловись!.. – Ян оборачивается; это кричит атлет в шортах. - Пикачу, блядь, ловись!..

Делает судорожное движение смартфоном, подпрыгивает на месте, оборачивается тоже и ликующе вопит, глядя куда-то поверх и мимо Яна:

- Коля, я поймал его!.. Я поймал Пикачу!..

 

8.ЭНСК, КВАРТИРА. КОНЕЦ АВГУСТА, НОЧЬ

Темнота. Скрежет ключа в замочной скважине – с запинкой, не с первого попадания. В темное помещение с освещенной лестничной клетки шагает Ян. Захлопывает за собой дверь, стоит в сумраке, не то чтобы покачиваясь – но в осанке читается: пьян. Смотрит – и мы смотрим его глазами: из крошечной прихожей в обширную комнату. В затекающем с улицы блекло-ржавом свете уличных фонарей - накрытые светлыми чехлами предметы мебели, будто старомодные викторианские привидения, стол, стулья, комод, диван, пианино?.. да, точно, и на нем выстроились по росту гипсовые мещанские элефанты… на стенах – смутные омуты фотографий и картин, не разобрать… занавешенное зеркало...

Ян отпускает ручку чемодана, закрывает глаза, вслепую – по памяти? – идет через комнату вперед и лицом вниз падает из поля зрения на гипотетический диван. Крякают пружины.

 

9.ЭНСК, У КЛУБА «КОШКИНЪ ДОМ». КОНЕЦ АВГУСТА, НОЧЬ

Глухой и темный переулок, зады нарядно отремонтированного и подсвеченного здания: глухая стена, забранные изящными, но - решетками окна, единственная дверь с крыльцом, даже на вид массивная, две камеры на углах, перекрывающие подходы. Обратная сторона ночного клуба «Кошкинъ дом», служебный вход.

Метрах в тридцати в мятой тачке с потушенными огнями глухо играет рэп, сидят четверо. Все молоды (один –  вообще подросток), все коротко стрижены – почти бриты, все в черном; узнаваемые скины. Подросток – лет 16, плотный, крепкий, круглолицый, - на заднем сиденье, рядом с ним скуластый подвижный русачок, 18-20, нос уточкой и уточкой же - гуттаперчевый улыбчивый рот. За рулем – кадыкастый кент того же возраста, на шее из-под худи виден край татуировки – что-то руническое, витое; кадыкастый зримо нервничает, внутренне вибрирует и отливает эту вибрацию в отбиваемый по баранке путаный ритм. На соседнем пассажирском – атлетический парень с черной жесткой щетиной на черепе и челюсти, с черными живыми и жгучими глазами, с чувственными, мясистыми губами; красивый, сильный, постарше напарников – двадцать плюс. На коленях у него лежит старый револьвер (чуть не комиссарский «наган» - барабан семизарядный) – и горсть патронов; парень спокойно делит патроны на две кучки – у некоторых гильза маркирована синим крестиком, в остальном на вид они одинаковы. Косится на нервного водителя.

- Харэ психовать.

- Чё сразу-то?.. – нервный вскидывается, тоже нервно. - Я спокоен ваще как удав.

Но барабанить перестает, принимается просто сжимать-разжимать кулаки. Красавец-старшой, иронически дернув углом рта, заканчивает делить патроны на категории. Удовлетворенно:

- Это на реального зверя… Валить… - ссыпает в карман, остаются маркированные синим крестиком: их как раз шесть. - А это на зверька. Пугать.

- Холостые? – подросток с заднего сиденья подается вперед, старается звучать весомо, взросло; выходит так себе.

Старшой, хмыкнув:

- Неженатые.

Начинает неторопливо насыщать патронами барабан револьвера. Подросток:

- На вид такие же.

- Это чтоб зверек поверил и обосрался, - Мел вставляет очередной патрон.

Нервный, следя за его манипуляциями, - нервно:

- Ты по ходу сам не спутай.

- Не бзди, боец.

Пауза в пару секунд. Старшой вставляет патроны. Нервный сжимает-разжимает ладони…

- Слышь, Мел… А этот чел… ну, который ствол подогнал… он кто ваще?

Подросток открывает рот – словно хочет что-то сказать нервному, - и тут же закрывает. Смотрит на Мела. Мел – Вадька Мельников - с последним патроном в одной руке и револьвером в другой, внимательно и с интересом разглядывает нервного. Тот тушуется.

- Не, а чё сразу-то?.. Я в смысле – ну, нормальный он ваще? А то на этом стволе, может, десять жмуров висит… Я тока в том смысле, а ты сразу…

Мел вгоняет патрон в барабан.

- Понормальней тебя.

Нервный замолкает – но принимается снова барабанить по баранке. Мел картинно прокручивает барабан и сам хмыкает: цирк. Скуластый и веселый с заднего сиденья:

- А может, один боевой вставим? Пусть зверек в русскую рулетку сыграет.

- Один вставим – это американская. Русская – это когда один вынем... – Мел сует револьвер в карман, смотрит на часы, быстро оборачивается к весельчаку. – Ронни. Твой выход, брат.

Ронни легко натягивает на голову черную балаклаву, а поверх – пристраивает экшн-камеру GoPro Hero на ленте; легко вылезает, хлопает дверцей, вальяжной и ловкой походкой идет к служебному входу клуба. В руке – дубинка-тонфа, Ронни изящно и быстро покручивает ее. Негромко и беспечно насвистывает. Оставшиеся в машине смотрят ему вслед: Мел спокойно, нервный – нервно, подросток – напряженно и задумчиво сопя. Пару секунд спустя подросток решается:

- Мел, а чё он Ронни, я не понял?

- Потому что Салливан.

- Кто?

Мел – все еще не оборачиваясь:

- Ронни О’Салливан. На бильярде был король. Чемпион мира. Реально любой шар забивал.

- И чё?

- И всё. Шурик тоже не мажет… - теперь Мел оборачивается, с интересом смотрит подростку в лицо. - А что тебя смущает вообще?

- Да ничё… - подросток мнется; Мел не отводит взгляда, паренек решается. – Ну - мы же русские, за чистую Русь бойцы? А у него погоняло… как у Рейгана…

- А какое должно быть? Святогор – или Коловрат?

Подросток обиженно сопит, дергает плечом. Мел смеется, слегка тычет его кулаком в скулу. Разворачивается и смотрит на Ронни – тот останавливается метрах в пяти от служебного входа, в слепой зоне обеих камер наблюдения. Пижонским движением сует тонфа за ремень…

…Продолжая глухо насвистывать, вынимает металлическую рогатку с мощным резиновым жгутом и пару подшипников. Вкладывает один в кожаную «заплатку» посередине жгута. Поднимает, щурится… Фьють, дзынь, - одна камера разлетается вдребезги.

… - Попал! – у подростка, подавшегося вперед на сиденье машины, глаза круглые, восторженные. – Круть!

Все смотрят на Ронни; тот стреляет еще – и поднимает руку с растопыренными пальцами: V, виктория.

- Поехали! - Мел быстро натягивает на голову балаклаву, нервный – тоже, подросток, на секунду запнувшись, присоединяется… – и поднимает с пола, из-под ног, бейсбольную биту. У нервного такая уже в руках. Мел, надевая на левую рубчатый кастет, быстро полуоборачивается к обоим – и нервному, и подростку; черные глаза в прорезях маски; говорит быстро, жестко:

- Так, еще раз. Второй этаж, люкс – там кошак в короне на двери. Урод один должен быть. Не считая мяса. Идем плотно, я альфа, Кир браво, кто рыпнется – гасишь. Только не насмерть… (Нервный Кир резко кивает) Ронни снимает, Захар замыкающий, вперед не лезть, вообще не лезть под руку... И чтоб под запись – ни имен, ни кликух! Приказ ясен?

- Мел, это несправедливо реально… - Подросток Захар опять обиженно сопит, теперь - сквозь балаклаву. – Я тоже боец, я ваще-то…

- Алё, боец! – Мел обрывает Захара резко и резко тычет кастетом в грудь. – Ты даже не дух, понял? Ты запах. У меня брательник старше тебя, ты его видишь тут?

- Я…

- Баста, блин! Гоу-гоу-гоу-гоу!..

Синхронно и резко, как в дурацком боевике, вылезают из тачки, - двое с битами (Захар-подросток и впрямь оказывается шире, квадратнее тощего нервного Кира), Мел с кастетом на левой и револьвером в правой. Быстро идут к Ронни, - тот опять покручивает свою тонфа; включает закрепленную на лбу камеру. Вчетвером подходят к крыльцу, Мел впереди, Кир чуть сзади-справа, Ронни и напряженно (будто сейчас и впрямь прилетит бейсбольная подача) сжимающий биту Захар, - следом...

Дверь распахивается – словно их ждали. На крыльцо из  желтого света шагает плечистый чернявый охранник в пиджаке с уоки-токи в ладони. Успевает только приоткрыть рот - и получает прямой в переносицу кастетом. Рушится – назад, в проем двери, в желтый свет и глухие звуки техно. Мел шагает через охранника. Кир, пригнувшись и оскалившись, пару раз бьет лежащего битой. Ронни залихватски ухает, камера во лбу у него горит рубиновым огоньком: работает. Захар с воздетой битой переминается, не зная, как действовать...

…Время начинает двигаться в ритме дерганой видеозаписи Ронни.

 

10.ЭНСК, КЛУБ «КОШКИНЪ ДОМ». КОНЕЦ АВГУСТА, НОЧЬ

Охранник на полу: елозит на пузе, как раненый тюлень. Руки Кира заматывают его голову по линии рта скотчем – запястья охранника уже стянуты за спиной. Охранник глухо мычит, дергается. Глухо долбит техно из-за стенки.

- Резче, резче, не тормози! – голос Мела.

Шнурованный черный ботинок пинает охранника в бок. Ноги в ботинках гремят по ступеням, фигуры в балаклавах ломятся по лестнице на второй этаж. Бордельно-будуарный, провинциально-эклектический шик обстановки – мельком, по пути: темное полированное дерево – вагонка на европонтах; венозного тона плюш; расшитая раскоряченная кушетка а-ля Луи Каторз – а на стенке над ней холодное техногенное ню Хельмута Ньютона…

Прыгает в глаза дверь (темное полированное) со значком: силуэт сидящего кота, над головой – корона.

- Мел?.. – сдавленно.

- Базар, бля! – яростным шепотом.

- Я машинально, чё сразу-то…

- Пусти. Двиньтесь все, резко!

Мел – атлетическая фигура с кастетом на левой руке, в правой уже револьвер, - чуть подается назад, в очищенное соратниками пространство, - и наносит точный удар ногой в берце под дверную круглую ручку. Дверь – хлипкая – с хряском и ударом в стену распахивается. Четверо нападающих вваливаются внутрь.

- На колени!!! На колени все, сука!!! – истерически убедительный вокал Кира перекрывает приторную тюркоголосую попсу: тут своя, отдельная музыкальная юрисдикция.

Комната – в том же стиле бордельно-плюшевой лесопилки. Стены, столик, стулья – полированное дерево, кресла – похабно-бордовый бархат, над стратегическим многоспальным сексодромом – балдахин с кистями. На спинке кресла – мужская одежда, видна богатая фактура дорогой и безвкусной, с искрой, костюмной ткани. На полу – фрагменты женской эротической сбруи, черный ажур. На столике – бухло и фрукты. На краю мощной кровати сидит мощный мужчина в полурасстегнутой белой шелковой рубахе и приспущенных брюках со стрелками; ему за полтинник, брюхо, брылья бульдога и цепкие зенки хищника, буйный седой волос на груди, лысина: Саяф, азербайджанец, местный воротила, хозяин доходного рынка. Подле – две телки в кружевном, с бокалами-сигаретками. Голая спина и выбеленная грива третьей, одетой только в трусики, конфигурацией недвусмысленно обозначают производимый блоу джоб. Сладкая жизнь хозяина жизни, химически чистый концентрат пошлости.

Вторжение парней в балаклавах взрывает эту гармонию. Телки с визгом шарахаются в угол (третьей, минетчице, Кир – впрочем, участники маски-шоу различимы сейчас с трудом, - наподдает берцем в бок). Саяф замирает: цепкие глазки безошибочно вычленяют из хаоса (девки визжат, Кир вопит: «Тихо, блядь! Ша!..») черную дыру ствола в руке Мела. Мел шагает к нему, ствол практически упирается в лицо, голос у Мела ровный, пугающе веселый:

- Здоров, чучмек. Руки за голову - и на колени, резко.

Саяф не кажется напуганным – скорее стремительно оценивающим, обсчитывающим обстановку; опасным. Поднимает руки – мощные руки, ладони как вратарские перчатки, - но не торопясь, почти небрежно.

- Парень, - легкий акцент, густой, жирный голос начальника, спокойный, едва не дружеский тон. – Я так вижу, ты берега попутал. Ты под кем ходишь вообще?

Мел вдруг очень быстро, хлестко бьет Саяфа в лицо – левой, кастетом, сбоку. Саяф глухо ухает, мотнувшись; порванная щека, кровь – щедро, волной. Девки взвизгивают; та, что с голой грудью, минетчица, – истерически рыдает.

- Ходить, обезьяна, ты щас будешь – под себя. Фильтры вруби.

Кратчайшая пауза, глаза в глаза; по-прежнему в глазках азербайджанца нет испуга, есть – мгновенный пересчет ситуации, словно колесики крутятся; матерый кабан.

- Погоди, давай обсудим. Спокойно поговорим…

- Приговорили уже тебя, хачидло, - ствол в руке Мела, чуть опустившийся после удара, снова смотрит Саяфу в лоб. – Терпение русское кончилось. На колени.

Блядь в углу продолжает истерически рыдать; камера Ронни на миг дергается туда – блондинка прижалась к другой девке, та поглаживает ее, успокаивая; Кир нависает над ними, делает угрожающее движение битой, шипит; Захар – тоже с битой, - по-прежнему переминается на периферии, не то исполняя приказ лидера, не то растерявшись в «реальном деле».

- Прикрыться дай, - голос Саяфа.

Камера прыгает обратно – к Саяфу и Мелу. Азер так и сидит со спущенными штанами на раздвинутых ногах, – полы рубахи и мощное брюхо, впрочем, микшируют порнографическую откровенность позы.

- А давай, муслим, мы тебе еще обрежем, - сам весельчак Ронни, невидимый оператор, подает голос. – Чтоб не торчало.

- Обрежут голову твою пустую, дурак, - Саяф, холодно.

Мел молча бьет Саяфа опять – в то же место; девки снова взвизгивают, Саяф снова сипло ухает, кровища хлещет, башка мотается – сильней, чем в первый раз; видно, что азер поплыл. Сползает с края тахты на колени. Блондинка продолжает истерически рыдать.

- Рот закрой, вафля влетит, - голос Кира.

Саяф, чуть покачиваясь – ладони возле ушей:

- Ошибку… делаешь…

- Не-е. Исправляю, - Мел, беспечно.

- Слышь, ты полегче, мы тоже русские! – голос девки, той, что пытается успокоить истерящую блондинку.

Камера Ронни перепрыгивает на них. Кир:

- Вы не русские, вы у зверьков подстилки.

Голос Мела:

- Молись, что ли. Алла-тралала...

Камера Ронни возвращается к Саяфу и Мелу… по инерции чуть проскакивает – к креслу с одеждой… к Саяфу… снова к креслу: мужская одежда на нем чем-то привлекает внимание Ронни…

- Скотина! Не видишь, у девушки шок! – голос девки (ее коллега-блонд продолжает рыдать).

- Командир… - неуверенный голос Ронни.

- Ломка, да? – в голосе Кира гопнический сарказм. – С болта резко сняли?.. Так давай я ей облегчу…

- Заткнулись все! – Мел, резко; камера Ронни снова шарахается от кресла к нему. Мел, девке: - Уйми подругу, вас не тронет никто.

- Командир? – снова голос Ронни.

Мел оборачивается к нему – лицо в балаклаве глядит прямо в объектив. Раздраженно:

- Чего?

- Тут штанов двое.

- Чего?!

- Ну этот… в штанах же… - камера (видимо, вместе со взглядом Ронни) на миг скачет к Саяфу, обратно – мазнув по Мелу – к креслу; - А тут еще…

Раздается рев – из коридорчика, ведущего к ванной комнате (взгляд Ронни дергается на звук) выскакивает огромный мускулистый почти голый южанин лет тридцати плюс, вероятно, побратим или телохранитель Саяфа. Прыгает на Мела, сшибая его (револьвер отлетает в сторону). В объективе камеры Ронни пляшет хаос – выскакивая в поле зрения то так, то эдак. Телохранитель и Мел, сцепившись, катаются по полу, девки голосят, Кир, тоже вопя, пытается гвоздить телохранителя битой – но неясно, по кому попадает, Захар, поднимая свою биту как самурайский меч, на цыпочках крадется к центру событий… Саяф – на коленях, - вдруг делает очень юркое для его комплекции движение к креслу с одеждой… Истерящая блондинка топлесс с воплем прыгает на Кира, вцепляется когтями, тот лупит ее коленями и битой, стараясь сбросить… Телохранитель срывает балаклаву с Мела… Дубинка-тонфа, - в руке самого Ронни, - выпрыгивает сбоку, колошматит телохранителя по затылку раз и еще раз… Мелу удается оказаться сверху – он рубит противника кастетом, как мясник на разделке туши… Кровь, визг, хрип, стон, мельтешение, оскаленные суккубы, демоны без лиц – и все это под рахат-лукум тюркской попсы: ад.

И – выстрел. Жесткий хлопок по барабанной перепонке. И еще один. Саяф с лакированно-бордовым лицом бьется на полу. Хрипит. В груди – черные дырки. Две. В руке – пистолет, блестящий, новый, дорогой, типа «глока» или «беретты». Из-под туши Саяфа вытекает кровь – быстрее, обильнее, принципиально иначе, чем прежде. Над Саяфом стоит подросток Захар: в правой, опущенной – бита, в левой - револьвер Мела. Секундная пауза: даже девки вдруг смолкают – перед тем как заорать на максимуме. Саяф скребет пол: доски, коврик. Кровь растекается, черная, густая. Захар оцепенел – балаклава обнуляет его эмоции, лишает лица.

- Тихо, - голос Мела. – Тих-тих-тих…

- Блядь! – голос Кира. – Блядь, блядь, блядь!..

Словно услыхав команду, начинают визжать девки.

Мел медленно ковыляет – с протянутой рукой, без маски; впрочем, лицо окровавлено и видно лишь вполоборота… - к Захару. Когда они оказываются рядом, видно, что револьвер в руке Захара ходит ходуном.

- Спокойно. Спокойно. Дай сюда.

- Ты сказал, холостые, - голос Захара, ровный-ровный. - Холостые же ты сказал, да?

- Сказал-сказал. Дай мне его сюда… Вот так… Молодец… - Мел аккуратно вынимает, выбирает револьвер из сведенных пальцев Захара, девки орут, Саяф в луже крови уже перестал дергаться, копошится избитый в мясо телохранитель… - Спокойно, боец, всё путем… Ты молодец, брат, всё правильно сделал…

- Ты сказал холостые, - голос Захара как готовое треснуть стекло.

Револьвер в руке Мела, сам израненный Мел, Захар, оцепенело-подрагивающий, словно студень, - все становится крупней, ближе; это Ронни, как сомнамбула, движется к Мелу. Тот оборачивается к Ронни; окровавленная физиономия искажается, растопыренная пятерня прыгает в лицо Ронни - в объектив:

- Дебил, блядь, выруби камеру!..

Затемнение.

 

11.ЭНСК, КВАРТИРА. КОНЕЦ АВГУСТА, УТРО

Ян открывает глаза. Он лежит на спине на зачехленном диване – полностью обмундированный, но мятый, расхристанный, разбросанный; башка свесилась, нога в ботинке сползла, взгляд мутный, шнурок развязан.

Ян озирается: комната с зачехленной мебелью, чахлый утренний свет.

Рывком садится. Смотрит на запястье – шесть утра. В кулаке левой руки у Яна что-то зажато. Не без труда он размыкает скрюченные пальцы. В ладони – гипсовый слоник, крошечный, как новорожденный лягушонок: замыкающий в шеренге.

...Ян сдергивает полотнище с массивной рамы на стене; и впрямь зеркало.

Отражается мельком: отмороженный взгляд на себя.

Ставит слоника на место, на крышку пианино: в хвост слоновьей колонны – изжелта-белой на желтовато-белой ткани чехла.

 

12.ЭНСК, ЛИЦЕЙ, КОРИДОРЫ. КОНЕЦ АВГУСТА, УТРО

Ян – уже не мятый, уже в порядке и при хипстерском параде, быстро подходит к зданию Энского лицея.

Здание – красивое, старорежимное, не то сталинской выделки, не то вовсе XIX века; и стоит в красивом месте, с видом (вид опять густо драпирован туманом).

Лицейский двор оплетен чугунной оградой, через нее Ян на ходу видит, как на широком крыльце закуривает серьезный, при бронежилете и кобуре, охранный детина, - а над ним и над крыльцом темнолицые гастеры в люминисцентных фуфайках монтируют здоровенный баннер. 1 СЕНТЯБРЯ, написано там, ДЕНЬ ЗНАНИЙ, - и под слоганом шеренга героев, тех, в кого надлежит воплотиться ученикам. Удивительный, но давно переставший изумлять синтез: Ученый с эллипсами Мирного Атома на ладони, Женщина-Врач со Шприцем, Инженер с Ракетой, Художница с Палитрой нисколько не изменились со времен СССР, тоже вполне советский по сути Защитник Отечества – камуфляжем и эффектным арсеналом превращен в Вежливого Человека, а рядом – ранее непредставимые Батюшка с Иконой, Управленец с Мобильником и Бизнесвумен с Планшетом… Ян, впрочем, лишь бегло скользит взглядом по этим ролевым моделям, быстро идя вдоль ограды…

…И уже шагает по полутемному коридору. Сбоку накатывают ультразвуковые визги маленьких – дошкольного по звуку возраста, - детишек, Ян смотрит:  яркая рисованная вывеска ГРУППА МОНТЕССОРИ, приоткрытая дверь… - а за ней тоненькая, красивая, совсем юная девушка, похожая на кинозвезду-подростка оттепельных 60-х, смеется и вскидывает руки - явно пытается урезонить бушующую мелюзгу… Ян чуть замедляет шаг – но тут в двери мелькает крошечный мальчуган в брекетах и массивных очках, показывает Яну язык, дверь захлопывается.

Ян, улыбаясь, шагает дальше – мимо стенда во всю стену: НАШИ УЧЕНИКИ – НАША ГОРДОСТЬ. На мгновение взгляд Яна выхватывает из мозаики лиц фото симпатичного, как веселый щенок, юнца:

ЯН НЕВЕРОВ

ИСТОРИК, УЧИТЕЛЬ, ПИСАТЕЛЬ. ВЫПУСК 1993.

…Не сбавляя темпа, Ян проходит мимо.

 

13.ЭНСК, ЛИЦЕЙ, КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА. КОНЕЦ АВГУСТА, УТРО

Женщина за обширным, очень аккуратным столом. Женщине – явно за 50, но она спортивна, подтянута, следит за собой (прическа, макияж, маникюр, костюм, – все искусно, но не безвкусно) и даже, пожалуй, отчетливо секси. На стенах – неизбежная рифма с кабинетом директора московской гимназии, - фото, где женщина (да, она тоже директор элитной школы) в компании каких-то гипотетически знаменитых людей, от премьера, опять-таки, Медведева до писателя Прилепина; а также Путин соло, грамоты, благодарности, вымпелы, все как надо. Женщина не смотрит на этот иконостас – она смотрит в телефон. Фронтальная камера, режим селфи: женщина озабоченно и быстро панорамирует свое лицо в разных ракурсах, с разных высот, подправляет ватным тампоном уголок глаз, губ. Быстро бросает тампон в корзину для мусора, надевает изящные очки (без диоптрий), последний взгляд – и она блокирует-убирает телефон: дверь распахивает молодой парень в костюме, видимо, секретарь. Отодвигается. В дверь шагает Ян.

Смотрит на женщину. Не умея совсем скрыть удивление:

- М…мила?..

- …Николаевна, - Мила встает, тонкими напряженными пальцами опирается о столешницу, улыбается. – И даже Людмила Николаевна, так уже привычнее.

Ян шагает к столу, продолжая разглядывать директора Милу. Без вызова или намека – и все равно между ними повисает ощутимое напряжение. Пожалуй, больше всего похожее на... эротическое?.. Ян и Мила стоят по разные стороны стола. Ян в восхищении качает головой.

- Так. Значит, это я с вами… вел переговоры. Вы, значит, теперь директор.

- А вы догадливы.

- Я идиот. Но Рогинская-то почему? – Ян сощуривается. – Вы же были - Казакова.

- Наследство от первого мужа, - Мила чуть улыбается. – Единственное… Ян Иванович.

Ян сморит на нее с прищуром.

- Не думал, что вы помните отчества... учеников.

- Я прогуглила, - Мила улыбается снова, так же дозированно. – Вы же все-таки знаменитый ученик, Ян Иванович. Модный столичный человек. Программа на Эхе Москвы. Книжка… нашумевшая…

Выдвигает ящик стола – и достает средней толщины томик, шлепает им по столу. «Петли Истории», Ян Неверов. Ян смотрит на книжку.

- Нокдаун, - констатирует он и падает на стул для посетителей.

Мила, миг промедлив, тоже садится – одновременно двигая книжку к Яну. Вынимает из стаканчика авторучку.

- Все равно вам многое придется подписывать, начнем с автографа.

Ян послушно берет авторучку, откидывает титульный лист обложки.

- Миле… э… Людмиле Николаевне?

- Нет. Сергею Филиппычу. Он от вашей книги был в невероятном восторге. Хотя и спорил с вами все время. Очень горячо.

В лице Яна что-то вздрагивает.

- Вы с ним… сохраняете контакт? – волнение в голосе.

Мила чуть пожимает плечами – и странно, в этом нейтральном жесте тоже брезжит что-то эротическое, какое-то скрытое женское торжество.

- Надеюсь. Все-таки последние четырнадцать лет я его жена.

Ян откидывается на спинку стула. Трет скулу – все еще вполне различимый шрамик, оставленный Максом:

- Нокаут.

Мила, ровно, но не без ехидства:

- Посчитать вам до десяти -  или сразу санитаров?

 …Напряжение явно спало, книжка Яна – снова на стороне стола Милы (вероятно, уже с автографом). Между Яном и Милой – недопитый кофе, раскрошившееся печенье; перед Яном – еще и распечатанные страницы трудового договора. Окно раскрыто. Снаружи летят музыка и визги. Мила курит тонкую сигарету:

- …А с должности директора он ушел только после инсульта. Четыре… нет, пять уже лет практически…

- А сейчас… как?

- Ну, можно сказать, восстановился. Тьфу-тьфу. Но, конечно, работать уже… - Мила грустно морщится.

- Я не знал. Про вас… и всё это...

- Разумеется.

- Мне жаль.

- Перестаньте. Он прямо счастлив будет, когда вы зайдете, Ян Иванович. Любимый выпускник…

Ян несколько раз кивает.

- Все-таки так странно, когда вы… меня…по отчеству.

- Положение обязывает, - Мила тушит в пепельнице окурок, взмахивает ладошкой, остро смотрит на Яна. – И еще одна вещь есть, про которую я обязана спросить. 

Выжидающе замолкает. Ян, дернув углом рта:

- Про эту… историю? – Мила чуть прикрывает тщательно окрашенные веки; Ян, пожав плечами, устало, с небольшими паузами. – Ничего хорошего. Увы. Девочка, моя ученица. Умница, красавица, отличница, все при ней. Я взял ее на игру – она просила. И недоглядел. Ей предложили наркотики… один парень… негодяй. Она попробовала… и пошла… под кайфом… купаться. И утонула. А парень оказался выпускник Академии ФСБ. Еще и генеральский сынок. И я ничего не смог сделать. Оскорбительно. Как в лицо плюнули.

Мила снимает свои изящные очки.

- И вы прямо вот решили вернуться - сюда?

- Скорей – захотел уехать оттуда. Очень уж… противно.

Мила разглядывает Яна.

- Ян Иванович. Я, опять-таки, обязана… Между вами… и этой девочкой… ничего… м-м…

Ян спокойно выдерживает взгляд.

- Как вы помните, Людмила Николаевна, мне всегда нравились девушки постарше.

Мила вдруг сама отводит глаза. После паузы, постукивая длинным ухоженным ногтем по столу:

- То есть - все-таки… политика, Ян Иванович?

- Ну... В широком смысле.

Мила продолжает постукивать.

- Ян Иванович… Мы… ваши учителя, а ныне коллеги… гордимся вашими достижениями… и уважаем ваши убеждения… и вообще… как вы тоже помните… наш лицей всегда отличался, скажем так… прогрессивным… свободомыслящим… - Мила запинается, резко надевает очки обратно, разом прибавляя в строгости и деловитости; снова глядит на Яна сквозь ясную оптику. – Но вы должны очень четко понимать, что здесь, в нашем лицее, любая… политика… даже в самом широком смысле… абсолютно, категорически исключена.

Ян чуть улыбается.

- Разумеется. Никакой политики. 

 

14.ЭНСК, КЛУБ «КОШКИНЪ ДОМ» И ОКОЛО, КОНЕЦ АВГУСТА, УТРО

Бухтит, бухает насупленный русский рэп – Баста, Ноггано, или Гуф, или 25/17: в изрядно захламленном салоне тачки, работящего «субару форестера».

За рулем – крупный мужик лет сорока с крупной рубки лицом. Из тех лиц, что кажутся глуповато-одутловатым в статике, - но мимические движения сразу проявляют и живые эмоции, и как минимум сметливость. Фигура у мужика – как у сильно отбившегося от режима борца-вольника. Это Леха Машканцев, майор полиции, зам.начальника Н-ского Центра «Э».

В правой у Лехи картонный стаканчик с горячим – он отхлебывает, обжигается, шипит. Левой Леха энергично крутит баранку – резко причаливает возле служебного входа клуба «Кошкинъ дом»; там ленточки оцепления, собровцы в броне и с автоматами, пара полицейских «фордов», «скорая», курящие в сторонке телевизионщики при фургоне с антенной, особняком – группа брюнетов в костюмах, один пузан - даже в кожаном плаще и широкополой шляпе. Все эти декорации мы вместе с Лехой бегло досматриваем, пока Леха вылезает из «субару», захлопывает дверцу, еще прихлебывает на ходу, квакает брелком-ключом, коротко кивает менту, отдающему честь… Нестарый и резколицый брюнет-костюмник устремляется было к Лехе, - тот отрицательно дергает рукой и углом рта, менты заступают дорогу резколицему, вежливо преграждают, обволакивают. Брюнет тянет вслед Лехе руку с серебристым бруском дорогого телефона, будто пытается переключить им Машканцева, как пультом. Леха бросает картонный стаканчик на асфальт и ныряет в дверь. Звонит его смартфон. Леха, недовольно оскалившись, подносит к уху.

- Юсуф, не борзей.

- Майор, ты считаешь, нам не надо поговорить?

- Надо. Но я вначале вникну, а ты меня подождешь.

Взбегает по лестнице.

- Майор, дорогой, я тебя с четырех утра жду, скока еще буду?

- Скока надо, стока и будешь.

Стряхивает звонок, шагает мимо собровца в дверь люкса – с силуэтом кошака в короне. 

…И вот уже, сидя на корточках, смотрит – секунду, другую,  - на мертвое лицо Саяфа. Задергивает молнию – скрывая лицо Саяфа под пластиком спецмешка; встает с кряхтением. Запакованный труп Саяфа выглядит каким-то товаром, вырезкой или тунцом из великанского супермаркета. В руке у Лехи - тоже пластиковый пакетик, в нем – две револьверные гильзы с синими крестиками. Леха раздраженно потряхивает пакетиком, мелко позванивает. Вокруг копошатся – видимо, эксперты, человека четыре.

- Это чьи мешки, пиндосские? – голос у Лехи тоже раздраженный.

Мент рядом, бледный, тощий, лысый, вяловатый – подвальный сорняк, - тоже со стаканчиком, морщится, мнет висок.

- Шведские, вроде. Или финские. А что?

- Да ебаный какой-то голливуд, - Леха опять встряхивает-звякает; с надеждой: - Может, все-таки заказ? Чечены, ары, у кого на азеров стоит? С горцами же у Саяфа по рынку был конфликт, не?.. Ну или Харитон по беспределу пошел?..

Лысый вяло пожимает плечами.

- Да хэ зэ. Пока по любому на нас повесят. Свидетели за экстремизм топят. Руссо фашисто, смерть хачам.

- И чё свидетели?

- Да бляди свидетели, - лысый блекло ухмыляется. – Три штука. Увезли оформлять. И охранца еще, который снизу... Ну он, типа, только чуваков в балкалавах видел, и сразу в табло прилетело, не в курсах, чё дальше...

- Гонит?

- Да хэ зэ. Покачаем.

- А его тельник чё? – Леха кивает на Саяфа

- Да хэ зэ. Тельник в реанимации. Перелом основания черепа… и в черепе как таковом ему окошек новых наклепали…

- Битами?

- Вроде и битами, и кастетом.

- Типа их четверо было?

- Ну.

- А ствол типа только один?

- Ну.

- Коль! – Леха окликает одного из «экспертов» - тот оборачивается, шагает ближе: молодой, в очках. Леха звякает пакетиком с гильзами. – Чё за пищаль?

- Пули пока внутри, - Коля кивает на труп Саяфа. – А на глазок – будете смеяться, как бы не модель нагана восемьсот девяносто пятого года.

- Модель Ноггано… - Леха быстро смотрит на гильзы, на Колю. – Прямо как в кино про гражданскую? Антиквариат? (Коля чуть разводит руками) Смеюсь, чё.

Коля, с достоинством:

- Но это не точно пока.

- А нахера кресты, есть идеи? – Леха, приподняв пакетик.

Коля пожимает плечами. Лысый, продолжая растирать висок, тускло:

- Может, это не кресты, а хэ, - Леха смотрит на Лысого с недоумением. – Ну, буква. Бляди говорят, стрелок чего-то вопил про холостые… Ну, хэ как холостые...

- Хэ, - Леха, с чугунным сарказмом, коротко ткнув в сторону трупа. – Я вижу. 

В кармане у Лехи опять звенит – другим звонком. С недовольной гримасой он выволакивает другой телефон: древний, кнопочный. Бегло глянув на экранчик, полуотворачивается от Лысого и Коли.

- Машканцев.

- Алексей Викторыч, это Рудольф… Наумыч. Тренер Егора по джиу-джитсу…

- Я понял. Что-то случилось? – молчание. – Сэнсэй?

- Сэмпай.

- Что?

- Сэмпай. Я. Инструктор. Учитель – это… ну, слишком как бы…

- Ага. Так я не понял, случилось что-то? Я вообще на службе.

- Простите. Егор ведь сейчас… не болеет свинкой?

- В смысле?

- Егор уже две недели не ходит на тренировки.

По ходу этого диалога в дверь вваливаются еще двое в комбинезонах (у одного в руках носилки), деловито подходят к омешоченному трупу Саяфа, приглядываются-примериваются. Один, сипло:

- Пиздец. Жирный, как морж.

Леха гневно взмахивает рукой – тихо, мол, - отворачивается и, зажав второе ухо рукой, шагает с трубкой к окну. Стоит спиной, что-то выслушивая и неслышно бормоча в ответ, несколько секунд, - пока двое в комбинезонах, сопя, кряхтя и невнятно матерясь сквозь зубы, переваливают тушу Саяфа на носилки и волокут в дверь. Леха, закончив разговор, несколько раз мрачно постукивает телефоном по оконному стеклу.

- Викторыч? – сыпучий голос Лысого.

- Ну чё еще?! – Леха оборачивается, злой, готовый сорваться. Рядом с Лысым, кроме Коли, еще один из парней-«экспертов», в руке у Лысого планшет. Лысый:

- Зацени.

Леха смотрит на экран планшета. Там – шапка Ютьюба, невнятная – что за месиво на ней? - картинка, медленно прокручивается колечко: подгрузка видео. Над окошком с видео написано: «Казнь неруси».

 

15.ЭНСК, ЗАБРОШЕННАЯ ЛОДОЧНАЯ СТАНЦИЯ. КОНЕЦ АВГУСТА, УТРО

Шапка Ютьюба, титул – «Казнь неруси», мельтешащее видео – на экране смартфона. Смартфон – в руке у Мела. Мел, в старом черном кожане, стоит на крыльце аварийного на вид деревянного домика (на стене – светлый след от спасательного круга и багра, ржавый щит с какими-то правилами вспоможения на водах; едва не от крыльца отходят в ватный туман над Большой Водой деревянные мостки; это заброшенная лодочная станция). Рожа у Мела – мрачнее тучи. Черные яростные глаза прожигают несчастный смартфон: там последние секунды видео с камеры Ронни – лицо Мела (впрочем, милосердно кем-то раздробленное на крупные пиксели), его прыгающая в объектив растопыренная ладонь, стоп-кадр.

Мел шипит, резко вырубает телефон, зло отклацывает панель, вытряхивает аккумулятор, вылущивает симку, кряк! – ломает ее двумя сильными пальцами и отщелкивает кусочки в траву, кидает телефон и аккумулятор порознь в карман. Оскаленный, стремительный, врывается в домик: темный тесный коридорчик с парой дверей, за одной – шарах об стену! - кое-как подчищенное от следов разрухи помещение, импровизированная кухня с плиткой, рукомойником и столом, за столом сидит Ронни – тоже с очень мрачной рожей глубоко затягивается сигаретой, нервный Кир и подросток Захар стоят чуть в стороне, будто дистанцируясь от Ронни. Тот, увидев Мела, быстро выдергивает сигарету из губ, начинает подниматься:

- Мел, слушай, это…

Мел, зарычав, с размаху впечатывает Ронни правый боковой. Ронни летит на пол. Мел, сшибая стул, подскакивает, нависает, месит кулаками. Захар дергается было – Кир хватает его за плечо. Мел гвоздит, Ронни закрывается, перекатывается, ухает, крякает, чвякает, выкрикивает глухо и влажно:

- Это не я! Не я! Блядь, сука, Мел! Это! Не я!..

Мел, наконец, останавливается, тяжело дыша, - кулаки все в алом, морда у Ронни разбита в мясо, он ворочается на полу, подскуливая. Мел, сипло, страшно:

- Где камера?!

…Камера – маленький прямоугольничек в скрещеньи двух широких лент крепления, - шарахает об пол, брызжет стеклянное, отлетает пластмассовое. Ботинок Мела с хряском обрушивается сверху, додавливая.

…Обломки камеры – на столе. Пальцы Мела что-то выдирают из крошева плат и пластика. Кир, Захар – придвинулись, стоят, смотрят. Ронни смотрит тоже: снова сидит, снова с сигаретой, только испачканная кровью рука трясется и лицо – как после боя с Тайсоном.

…В руке у Мела – крошечный металлический кубик с торчащим проводком.

Ронни:

- Мел, я про это ни хера не знаю. Вообще ни хера. Я ж тебе сказал: я все вырубил. И вайфай, и блютус…

Мел тяжело глядит на измордованного Ронни.

Кир, нервно:

- Мел, ну сам прикинь болт к носу. Патроны – ни хуя не холостые. Камера – сама картинку налево сливает. Подстава это, Мел. Вот та падла, которой ты поверил, нам и засадила. По самые помидоры.

Подросток Захар опять (как перед акцией – в машине) смотрит на Кира, на Мела с видом человека, который хочет что-то сказать… И сдерживается. Но Мел этого не видит: он переводит свинцовый взгляд на Кира. Тот чуть отступает:

- Ну чё сразу? Я не в том смысле…

Мел встает, резко двинув стул (Кир еще чуть подается назад, Ронни дергается, роняет сигарету на столешницу, Захар опускает глаза). Не глядя на соратников, выходит из каморки, из домика, размашисто шагает по мосткам в туман. Останавливается на последнем краю – сквозь буроватую, как спитой чай, воду видна затонувшая лодка с пробитым днищем, по-прежнему привязанная к мосткам. Мел яростно выцепляет из-за ремня наган, выскребает из кармана кожана пригоршню патронов, - и с синими крестиками (хэ!), и без, снова вперемешку. Намерен швырнуть все это смертоносное хозяйство в воду, уже начинает движение… Застывает, часто, тяжко дыша; брутальное лицо в каплях то ли пота, то ли туманного конденсата. Стоит, покачиваясь. Оскаливается - и вбивает наган обратно за ремень.

 

16.ЭНСК, ЛИЦЕЙ. КОНЕЦ АВГУСТА, УТРО

Ян снова идет по коридору – мимо двери под вывеской ГРУППА МОНТЕССОРИ; косится на нее – закрыто...

- Тудудудуду!!! – детская неожиданность, ребячий голос самозабвенно имитирует пальбу, и что-то быстрое, пестрое летит прямо в лицо Яну с другого берега коридора; Ян рефлекторно дергается, прикрывается рукой. Тот самый крохотный клоп в брекетах и массивных очках. Он высунулся из-за «уголка отдыха» (целлюлитный диван из кожзама, окостенелый фикус в кадке) и торжествующе высаживает в Яна боекомплект пластмассового хлобыстера, стреляющего тоненькими резинками-колечками. Резиновая очередь вылетает с легким треском и в пару секунд. Ян стоит, как дурак, с поднятой ладонью в щедрой россыпи разноцветных резинок, несколько висят на нем: на одежде, в волосах.

- Петька, ты террорист, ты зачем дядю расстрелял! – дверь Монтессори распахнута, вылетает та самая девушка. В голосе под напускным возмущением – веселье, силится нахмуриться – и не может удержать улыбку. Гордый собой клоп салютует девушке хлобыстером. Ян смотрит на девушку с удовольствием – и, кажется, с легкой тоской. Ладная узкая фигурка, лицо чуть старомодной – то ли Ассоль-Аэлита, то ли эльф-дитя цветов, - красоты, но главное – физически ощутимая радость жизни, ток, игристые пузырьки. Девушка прекращает сопротивление улыбке – улыбается уже прямо Яну:

- Вы не ранены?

Ян улыбается в ответ, отрицательно мотает головой:

- Убит.

Затемнение.

 

17.ЭНСК. 1 СЕНТЯБРЯ, УТРО

…и в темноте - животное, распаленно-заводное техно. Вдруг проносится трассирующая очередь огней – лампы на серой бетонной стене, - и тут же выпрыгивает из темноты настоящая картинка: субъективная, с водительского сиденья автомобиля, вылетающего на большой скорости из туннеля. Большая Вода – та же, на которую смотрел через стекло поезда Ян Неверов. Только теперь солнечная, яркая погода; акватория от касаний ветра и солнца вся подернута золотистой зыбью, зеркальной чешуей.

ТИТР: Первое сентября

…автомобиль – мы продолжаем смотреть на мир глазами его анонимного водителя, - проносится по длинному мосту.

…и мимо старинного монастыря – многоглавое бело-золотое соцветие в едва-едва тронутой рыжиной лиственной пене.

…и через советскую промзону – чья битая молью монохромная тоска почти обретает цвет и веселье в отчаянном последнем свете лета.

…и по знакомой нам улице – вдоль кружевной чугунной ограды Энского лицея. Водитель сбрасывает скорость: с интересом смотрит. Над крыльцом лицея многофигурный баннер про 1 СЕНТЯБРЯ, декорирован гроздьями ярких шариков. Одна связка вдруг отрывается – и косо, быстро уходит в фотошопное голубое небо. В техно – продолжающем долбить – проступают какие-то чуждые звуковые примеси. Рука водителя выкручивает верньеру громкости на стильно глядящейся приборной доске к минимуму, боковое стекло ползет вниз…

В салон втекает с детства, до кома в горле знакомое, – и знакомым хрустальным вокалом, лишь по краям надтреснутым мощными колонками:

- …веедь оно не навсегда… стааанут взрослыми ребяааата… разлетяааатся… кто куда!..

Водитель даже гудит, мычит себе под нос знаменитую мелодию – медленно двигаясь по пустой своей полосе вдоль встречной, заполненной автомобилями – почти без вычета дорогими и солидными. Автомобили ковыляют гуськом, притормаживают по одному у калитки в чугунной ограде, высаживают учащихся с пышными букетами, переваливаются через «лежачего полицейского»... Хлопают дверцы. Мелькают юноши-красавцы, девицы в сногсшибательных секси-нарядах, вьющихся вокруг эйдоса единой и строгой школьной формы изощренно, как опытная стриптизерша вокруг шеста… – не дети, ох, не дети. И дети-дети тоже мелькают – и вылезающие из авто, и семенящие по тротуару, как по муравьиной тропке. Вот и давешний микро-клоп в макси-очках и брекетах – с целым травянисто-кровавым взрывом гладиолусов в лапках…

Водитель, впрочем, больше смотрит на девиц, аж присвистывает при виде очередной нимфы в черном сетчатом, с ножками, с волосами, которые выкрашены яркими перьями. Нимфа с визгом виснет на шее у другой нимфы, кружатся, какой-то парень снимает их смартфоном и радостно горланит «йееее!».

Автомобиль достигает конца ограды, перекрестка – и там колонна престижных автородителей резко обрывается. Продолжение видно в одной из улиц – там, за переносной полицейской загородкой, набух автомобильный тромб, уже кучкуются спешившиеся школьники и их вылезшие из-за руля предки. Сам перекресток пуст и гол, не считая двух раскоряченных патрульных «фордов» и джипа с большой антенной, возле которого стоят двое в камуфляже; светофоры синхронно моргают желтым.

В поле зрения шагает суровый и пузатый сотрудник ДПС, раскручивает полосатую палку, как пращу:

- Давай-давай-давай, освобождай!..

За его спиной двое ментов быстро перегораживают и эту, идущую вдоль ограды лицея, улочку переносным запретительным «бакеном».

Водитель, не чинясь, сворачивает направо – куда указует страж порядка, наддает; лицей, ограда, вереница машин и школьников - прыгают назад и вбок, жужжит вверх оконное стекло, отсекая «Крылатые качели», крепкие загорелые пальцы берутся за верньеру – вновь начинает нарастать звук техно…

 

18.ЭНСК, ВОЗЛЕ ОБЛУПРАВЛЕНИЯ ФСБ. 1 СЕНТЯБРЯ, УТРО

…и продолжает нарастать – но медленно, еле-еле и как сквозь вату, не заглушая голосов.

- …Этот баран мне такой – извините, типа, моя жена вас не переваривает. А я ему: ох, так вы ей скажите, пусть она меня не жует и не дай божа не глотает, а тока сосет!

Оба собеседника ржут – молодые мужики, один в форме лейтенанта ФСБ, второй в обычном сером, явно не на Сэвил-роу пошитом костюмчике, но с попугайчатым галстуком. Оба курят на кромке тротуара возле подъезда с табличкой Областного Управления ФСБ: парковка, разметка, шлагбаум, камеры.

- Гонишь, - комментирует тот, что в лейтенантском мундире, рассказчику - живчику-коллеге в статском.

- Да блин, я перцовки на борт взял - ноль семь минимум. Дышал… - жестом обозначает вырывающийся изо рта огнеметный  факел, - как грёбаный горыныч! А этот мудень…

У лейтенанта звонит телефон, он быстро вынимает трубку. В трубке - женский вокал на нервах, быстро, нрзб. Лейтенант раздраженно вклинивается:

- …Я ж сказал – заберу, если успею. Не знаю пока. Работаю. В смысле сменка? Не проверял… Ну и чё, если сандали? Да какая гроза?! Ты вокруг смотришь вообще?! – открывает рот, чтобы продолжить, но жена вешает трубку. Лейтенант, раздраженно: - Гисметео ей херню моросит, а ко мне вопросы… - явно чувствуя себя нелепо под ироническим взором коллеги, набычивается, пялится на запястье. – Двадцать минут уже, скока можно.

- А чё те, прям не терпится, чтоб одним гондоном больше стало? Тебе тут мало их, что ли? – коллега снайперским щелчком отправляет в урну окурок. - Стоишь, куришь бамбук, чё за пропеллер в жопе?..

Звук техно между тем становится громче – и оба фсбшника смотрят на его источник: выползающий из-за угла здания Облуправления автомобиль, сногсшибательный сплющенный спорткар с пламенеющей аэрографией по бортам, с летящей серебристой носовой статуэткой на хищном, как у корвета-корсара, рыле. Словно гепард на добычу, тачка вдруг прыгает с места, - ухнув движком, квакнув техномузыкой, - с визгом вписывается в вакантную нишу на парковке, застывает, вякнув шинами, прямо у ног рефлекторно сдавших назад спецслужбистов.

- Едрит твою панаму, - тот, что в статском, ровно.

Распахивается дверца. Вылезает – не вырубая движка и музона, - водитель. Мускулистый парень в стильных чиносах и белой тенниске Лакост, в дорогих зеркальных очках на волевой загорелой физиономии, – будто прямо из Портофино.

Максим.

Секунду изучает стоящих на тротуаре – нацеливаются непроницаемые зеркальные окуляры, - шагает вперед, небрежно козыряет двумя пальцами:

- Венсеремос, камрады. Старший лейтенант Максим Горелик для прохождения службы прибыл.

 

19.ЭНСК, ЛИЦЕЙ, КОРИДОР. 1 СЕНТЯБРЯ, УТРО

Ян – в джинсах и небрежном пиджаке, волосы стянуты в хвост, на плече тощий хипстерский рюкзак, - быстро сворачивает за угол школьного коридора. Думает, судя по лицу, о чем-то своем и важном. И утыкается в крепкую ладонь:

- Ждите, пжалста.

Голос – фирменный коктейль, вежливость и хамство 50/50; владелец, массивный дядя в темном костюме с наушником в ухе, безошибочно опознается как «сотрудник охраны». Ладонь тормознула Яна, глазки излучают проницательные рентгены. Ян глядит поверх широкого охранного плеча.

У стенда НАШИ УЧЕНИКИ – НАША ГОРДОСТЬ - небольшая толпа: сотрудники школьной администрации, еще трое костюмированных бодигардов с наушниками, секси-корреспондентка и кэжуэл-оператор губернского тиви, а в центре – директриса Мила Николаевна в перфектном прикиде и представитель властных элит магнум, плотный битый кабан 60+, - губернатор Платон Губарев. Чуть сбоку от губернатора скучает стройный красавец лет под сорок – темноволосый, аленделонистого типа, костюм перфектный, вид вполне независимый.

Улыбаясь, Ян смотрит именно на красавца. Тот Яна не видит.

- А тут, Платон Михалыч, лучшие наши выпускники, - Мила Николаевна, губернатору, специальным убедительным голосом, как будто ведет «Спокойной ночи, малыши!» для убийц-рецидивистов. – Разлетелись по всей стране, и везде не в последних рядах…

Мила Николаевна видит Яна – за темным трафаретом губернаторского телохранителя. Но тут же ускользает от него глазами – словно он не один из лучших, не наша гордость.

- Орлы! – весомо хрюкает губернатор. И тут же трясет толстым крепким пальцем, бойцовая кабанья харя изображает неимоверное проницательное лукавство. – Но самые лучшие-то все-таки здесь остались, а? – повернувшись всем монолитным корпусом, хлопает красавца по плечу. – А, Валентин Петрович? Думал, не узнаю тебя?..

Толстый палец тычет в фото на стенде - рядом с Яновым. Там – узнаваемый красавец, еще юный, не заматеревший, но уже глядящий на мир не без томного превосходства.

ВАЛЕНТИН ЗЕЛЬЦЕР

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ, ДЕПУТАТ, РУКОВОДИТЕЛЬ, ВЫПУСК 1993

- От вас ничего не скроешь, - равнодушно откликается Валентин глубоким, артистическим баритоном. Губернатор удовлетворенно похрюкивает – смеется. Колокольчиком вторит ему Мила Николаевна, вежливо подхихикивают некоторые педагоги.      

- Валентин Петрович, конечно, наш любимец… - Мила Николаевна смыкает ладони перед грудью, все еще примечательной; все тем же душевно-гипнотическим тоном: - А теперь, наверно, давайте к деткам пойдем? Все уже построились, ждут вас…

Губернатор с директрисой припускают вперед, длинноногий Валентин не спеша идет за ними, вся тусовка, тычась друг в дружку навроде отары, трогается следом, – под присмотром демонстративно крутых и деловитых овчарок-бодигардов. Ян, все так же символически примороженный к месту ладонью их коллеги, с иронической теплотой провожает взглядом Валентина.

Персональный страж Яна чуть склоняет голову – в наушнике непонятно курлыкает, - и роняет, убирая ладонь:

- Проходите, пжалста.

 

20.ЭНСК, ЛИЦЕЙ, КЛАСС. 1 СЕНТЯБРЯ, ДЕНЬ

- Машканцев Егор.

Руку вяло приподнимает полный мальчик – не то чтобы карикатурный жирдяй-бигмак, но крупный и какой-то дрябловатый. Не отрывает при этом взгляда от слегка замаскированного книжками-тетрадками планшета.

Ян, сидящий на краю своего учительского стола лицом к классу (щиколотка одной ноги на колене другой, расслабленно-уверенная поза, список учеников и авторучка в руках, высоченная стопка учебников на столешнице), смотрит на Егора с интересом.

- Егор - Алексеевич?

Тот кивает, по-прежнему избегая встречаться взглядом.

- Дроп энд гив ми фифти, фэт бой! – чревовещает углом рта здоровый, как американский морпех (бицепс, челюсть, короткая стрижка, широкая пластилиновая физиономия с лыбой поперек), пацан из-за предпоследней парты. Егор вздрагивает, быстро оборачивается. Здоровяк клацает в его сторону зубами, бубнит «голосом по рации»:

- Сало, сало, я хохол…

Егор утыкается в свой планшет. Ян, исподтишка наблюдавший эту микросценку, снова смотрит в список. Егор, зыркнув на препода, левой лезет в свой рюкзак и вынимает начатый батончик-гематоген (видно еще несколько таких же); правой - подносит к экрану планшета стилус. На экране сложный, отлично исполненный – но неоконченный – рисунок: какой-то дико героический персонаж в технике анимэ. Егор кусает гематоген. Рисует.

- Мельник Иван.

Сосед здорового шутника – черноглазый, быстрый, крепкоплечий и жилистый младший брат Вадьки Мельника, Мела, - небрежно взмахивает ладонью. В левой он, вовсе не таясь, держит смартфон.

- Я.

Всего в классе – полтора десятка человек, юноши и девушки 16-17 лет; кто-то, как бывает в этом возрасте, выглядит совсем взрослым, кто-то, напротив, еще угреватый ребенок, куколка на пороге превращения. Легкое шу-шу, попискивание девайсов, - но в целом молодежь пока не хамит, со своей стороны зорко прицениваясь к новому учителю.

- Наговицына Татьяна.

Руку молча поднимает большая, широкая и рослая деваха с серьезным умным лицом и торсом пловчихи.

- Петрик Анатолий.

- Туточки! – шуткарь-здоровяк-морпех, явно нестандартно совмещающий амплуа «мускулов» при альфа-самце (каким сразу кажется Ванька Мельник) и местного клоуна-затейника, шутовски вскидывает руки.

- Тамилмирзоев Аслан.

Плотненький, почти квадратный – потому что очень низенький, - хоббит: ржаво-рыжий, бровастый, вообще очень волосатый. Дергает рукой:

- Здесь я.

- Тимакова Елизавета.

Вскинутая ладошка, легкое шевеление пальчиков. Та самая крашения перьями секси-дива в черном-сетчатом, на которую любовался из автомобиля чекист Максим с утра. Преподу – четко отмеренный заряд ядерного сексапила из-под ресниц. Явно не дура, несмотря на эпатаж: скорее прикалывается (ну и манипулирует, да).

- Цой Кристина.

- Я!

Крепенькая, ладненькая, румяная, чуть раскосая девочка-ртуть.

- Янсма Глеб.

Узкую ладонь отстраненно приподнимает сидящий особняком юноша: породист, эффектен – и очень неформален: половина головы выбрита, вторая половина – с длинной вороной челкой, туннель в одном ухе, три серьги лесенкой (и наушник с проводком) в другом, какой-то сногсшибательный черный френч не то комбинезон с молниями в самых неожиданных местах… То ли гот, то ли панк, то ли гость из будущего. Плюс человек с навязчивостями: аккуратно рвет лежащие перед ним листы на идентичные прямоугольники. Как только Ян отводит от него взгляд, Глеб тут же втыкает второй наушник во второе (с туннелем) ухо и прикрывает глаза.

Ян, легко улыбаясь, откладывает список.

- Ну что ж, значит, все в сборе, кроме моей гипотетически прекрасной тезки Левашовой Яны. Теперь не только вы знаете меня в лицо, но и я вас. Прошу, однако не обижаться… - Ян встает, - если чье-то славное имя я поначалу забуду или, хуже того, перепутаю. Это никак не унижает вашей неповторимой индивидуальности. Просто я, увы, человек пожилой… («Пьющий!» - пищит углом рта неугомонный Петрик) …склероз-воевода ко мне уже приглядывается, бежать некуда…

- А можно, мы вас тоже будем путать? – живчик Кристина Цой.

- Можно, - Ян, мягко прохаживаясь перед аудиторией, благосклонно кивает. – Но после второго предупреждения я буду ставить за это двойки.

- Нууу. Нечестно!

- Да. Мир вообще устроен нечестно. В нем торжествуют грубая сила и бессовестный произвол. Таков, собственно, первый урок истории… Ну, какие еще у кого вопросы? Раз уж мы к ним стихийно перешли?

Руку поднимает Таня Наговицына.

- Татьяна?

- Вы правда книги пишете?

- Написал одну. Был грех.

- А про что? То есть по истории же, конечно, но…

- Вы правы. По истории и даже называется «Петли Истории». Если коротко – про то, какой могла стать судьба нашей страны, если бы в поворотные моменты этой самой истории стрелки на путях перевели иначе… Я понятно говорю?

Таня смущенно пожимает плечами. Снова Кристина:

- А в интернете ваша книжка есть?

Ванька Мельник тем временем пихает Петрика в бок, демонстрирует ему свой смартфон. Петрик делает громадные глаза, восторженно скалится и вывешивает язык лопатой, как пес Плуто… На них с Мельником с интересом смотрит Лиза, Ванька ловит ее взгляд, - Лиза вопросительно приподнимает брови. Мельник, подняв палец, - сейчас, мол, погоди, - быстро тычет в экран смартфона…

- В интернете, милая Кристина, есть все. Моя книжка не исключение.

У Лизы Тимаковой пикает в рюкзачке, она вынимает смартфон.

В дверь коротко, тихо стучат – и тут же она открывается.

Лиза Тимакова смотрит в экран телефона, вздергивает тонкую бровь.

В класс шагает девушка. Та самая красавица в стиле 60-х, с которой Ян столкнулся днем раньше возле группы Монтессори.

- Простите, меня там Людмила Николаевна немного…

Запинается, увидев Яна. Тот кивает серьезно:

- Так это вы, значит, - тезка Яна? Наставница юных террористов…

Яна Левашова (это, понятно, она) на миг тушуется, но тут же улыбается:

- Я рада, что вы все-таки живы… Ян Иванович.

- Благодарю. Располагайтесь.

Яна шагает, садится за первую попавшуюся парту. Ванька Мельник смотрит на нее своими жгучими черными глазами - пристально. И Лиза Тимакова – с лениво-ревнивым интересом, бегло (и снова ныряет в телефон). Ян, тоже следя за Яной:

- Могу ли спросить: а вы по батюшке - …?

Короткая заминка.

- Евгеньевна.

- Ваш папа – Евгений Петрович?

- Да. И что? – мгновенная перемена: гордый поворот головы, затвердевшие скулы, ощущение внезапно возникшей между Яной и Яном ледяной линзы, вымороженного на траектории взглядов воздуха.

Ян, ровно, мягко:

- Просто я немного знал вашего отца. Задолго до его.. политической карьеры. Он мужественный человек. Был – и, полагаю, остался.

Яна вспыхивает – так же мгновенно, как только что превращалась в «снежную королеву». Упирает взгляд в парту.

- Мэрская, мэрская девчонка! – углом рта чревовещает Петрик. Ванька неожиданно зло наддает ему локтем по шее, Петрик принимает этот удар, не глядя, как резвящийся лабрадор шлепок хозяина.

Ян, как ни в чем не бывало:

- Анатолий, вы что-то хотели спросить?

Петрик, очень довольный:

- Да! А вы чё, реально в ролевые игры играете?

- Реально играю.

- А я слышал, - Петрик в восторге от собственной наглости, - что в ролевые игры играют только задроты и дрочилы!

- Петрик, баран! – шикает Кристина Цой, но и сама хихикает вместе с большей частью группы.

- Где слышали? – вежливо осведомляется Ян.

- На уроке полового воспитания! – гаркает Петрик.

- Я-то, глядя на вас, думал, что их отменили, - хихиканье, препод сравнял счет. – Ну раз уж вы, Анатолий, так  интересуетесь нюансами моего полового воспитания, оставайтесь после занятий. Я вам подробно все расскажу.

- И покажу, - вдруг хорошо поставленным голосом говорит Глеб Янсма. Как он все слышал – непонятно, наушники в обоих ушах. Листок он уже раздербанил – теперь тщательно складывает из прямоугольников крошечные кораблики. Их уже несколько.

- Видите, ваш товарищ Глеб понимает меня с полуслова.

Все опять хихикают. Таня Наговицына, поспешно:

- Не, ну правда, Ян Иваныч… Зачем взрослому… солидному человеку бегать по лесам с мечом?

- Совершенно незачем. Ни одного солидного человека там не встречал.

Хихиканье.

- Теперь отвечу серьезно, - Ян снова приземляется на край стола, обводит взглядом аудиторию, - аудитория глядит на препода, харизматичного и ироничного, с интересом, даже Петрик, хоть и скалится нахально, откинувшись, как в цирке, разбросав из-под парты могучие мослы, - спой, мол, птичка. – Поскольку, как ни странно, вопрос ваш, Татьяна, совершенно прямо связан с нашим общим предметом. Скажите-ка мне, соратники: а зачем вообще обычному, нормальному гражданину изучать историю?.. – наставляет палец на Петрика. – Опережая ваше шампанское остроумие, гражданин Петрик: ответ «для ЕГЭ» не предлагать! Итак?

Заминка. Таня Наговицына, неуверенно:

- Ну как… знать прошлое… своей родины… ну, прежде всего… помнить…

- Да-да. Помним, гордимся. Но зачем?

Некоторая общая оторопь. И правда – нафига? Ванька Мельник тоже заинтересовался, подает голос:

- Чтоб учиться? Уроки истории же, все дела. Ошибки чтоб не повторять.

- Резонно. Но знакома ли вам, Иван, такая формула – «история учит лишь тому, что она ничему не учит»?.. – Ванька пожимает плечами. – Увы, эта формула верна. История – как лента в соцсетях. В ней всегда есть всё – и она всегда дает вам видеть именно и только то, что хочется. И с чистой совестью наступать на старые грабли… Еще идеи?

Народ безмолвствует и ждет. Ян приподнимает руку.

- Есть две вещи, два вывода, которые любой лох вроде нас с вами может извлечь из науки истории для личного практического употребления. Первая. Никто не уникален, - скользит взглядом по лицам подростков. – Я тут поминал ваши неповторимые индивидуальности, так? Это правда – в том смысле, что нету двух абсолютно одинаковых людей. Но вот ситуации у нас – всегда одни и те же. Всё, абсолютно всё, что может случиться с любым из вас - уже с кем-то случалось. Тысячелетия отсюда и до древнего Шумера забиты миллионами ваших двойников. Которые уже миллиард раз воплотили ваш самый дикий кошмар, самый аццкий гемор и самую забойную эротическую фантазию. И умерли. Всё уже было. Всё, что кажется вам беспрецедентным и небывалым… все ваши проклятые вопросы, стыдные желания, безвыходные тупики, безответные любови… Любая священная война, любой крах империи… Всё имеет сто, тысячу клонов в истории. У пчелок с бабочками – то же самое… - послушные смешки; Ян владеет аудиторией. – И вот когда начинаешь это понимать – становишься как-то… трезвее. Спокойнее. Терпимее к людям. Даже к себе самому.

Ян чуть улыбается. 

- Ну и вывод номер два. Вытекает прямо из первого. Все эти чуваки и чувихи с заморочками точно как у вас – тоже не планировали попадать в учебник. Просто жили себе, решали вопросы. А потом влипли в историю. И теперь… - берет из стопки верхний учебник, небрежно листает его пальцем, будто на лютне лабает, - листаем книжечку, а там к ним, к каждому, как к жуку в музее, этикетка пришпилена: мудрец – подлец, вожак – слабак… - Ян ловко бросает учебник на вершину стопки. - И вот будет, конечно, дико круто, если вы… делая какие-то важные поступки и выборы в своей жизни… будете про это хоть изредка вспоминать. Что каждый, вообще каждый из нас рискует попасть в этот музей истории в роли экспоната. Вспоминаете, включаете воображение… – проводит перед собой раскрытой ладонью, - и прямо видите, что бы про вас написали в грёбаном учебнике. И вам становится стыдно, – Смешки; Ян ухмыляется. - Подвиги вы от этого совершать не начнете, и слава богу… но от рефлекторного свинства это вас, может быть, чуточку убережет.

Встает.

- Вот, собственно, эти две вещи наука история помогает понять… головным мозгом… у кого есть. А ролевые игры… особенно исторические реконструкции… дают ощутить спинным. На собственной буквально шкуре почувствовать. Поскольку вместо своей вы ненадолго влезаете в чужую… - чуть кланяется Тане. - Татьяна, я ответил на ваш вопрос?

Таня в смущении кивает – почти судорожно. Ян – Лизе, которая воздушно взмахивает ладошкой:

- Елизавета?

Лиза наклоняется, почти ложится на парту – так что никуда не деться от зрелища ее отменно оформившегося бюста в декольте; разворачивает экраном к Яну свой смартфон. Там – фэйсбук, стенка пользователя Яна Неверова, фото – на нем Ян в костюме джедая из «Звездных Войн», рядом парочка чуваков в черно-белых латах имперских штурмовиков.

- Ян Ваныч, - щебечет Лиза с эротическим придыханием, облучая учителя гипертрофированным восторгом из громадных очей. - Раз вы настоящий джедай – у вас же и лазерный меч настоящий, ведь правда?

 

21.ЭНСК, ВОЗЛЕ ЛИЦЕЯ. 1 СЕНТЯБРЯ, РАННИЙ ВЕЧЕР

Егор, кусая гематоген, тюленьей походкой пересекает лицейский двор - к калитке. В ушах наушники, в наушниках – «Оф монстерс энд мэн». Летучие младшеклассники стремительно вжикают впритирку туда-сюда – Егор движется, как в метеорном потоке. Давит на кнопку замка, дожидается помаргивания светодиода, шагает… Встает. Вынимает из ушей наушники. Двумя колесами на тротуар возле калитки влез «субару форестер» (из салона неразборчиво бормочет радио), на капоте сидит отец Егора - Леха Машканцев, джинсы, кожаная куртка-«пилотка», дымящаяся крышечка от термоса в руке. Весело:

- Бычью кровь трескаешь? Молоток! – глотает.

- Па-ап?.. – Егор сбит с толку, напрягается. Леха легко, невзирая на грузность, соскакивает с капота (сейчас, когда отец и сын рядом, очевидно и сходство их объемистых фигур, и разница: мощный, быстрый, каучуковый Леха, - и аморфный, приторможенный Егор), залпом допивает из крышечки, хлопает сына по плечу:

- Ну поехали, - распахивает дверцу.

- К…куда?

- Кататься. Праздник же.

- Я не могу… Пап, у меня тренировка же в семь, - Егор, с фальшивым энтузиазмом.

- А я тебя подвезу, - Леха еще раз пихает сына кулаком в плечо - и лыбится с таким же поддельным, гипертрофированным задором.

Егор, потерявшись и не найдясь, сует упаковку от гематогена в карман и обреченно плюхается на сиденье. Леха падает рядом. Трогаются - субару сползает с тротуара перед вежливо притормозившим «мерсом»… и сразу оказывается в пробке: забирать чад из школы выстроилась такая же автоколонна по одному, как утром - сдавать.

- Как прошло?

- Нормально, - тускло; Егор, по-птичьи выворачивая голову, глядит в свое окно: там на тротуаре Ванька Мельник треплется с Петриком и еще парой пацанов; у одного в руке пиво – пластиковая литруха, у второго вейп - вылетает красивое облачко пара… Ванька, в свою очередь, отвлекается от компании – смотрит, как Яна Левашова садится в огромный черный джип, дверцу придерживает охранник…

Радио в салоне, меж тем, говорит женским голосом:

- …Губернатор края Платон Михайлович Губарев сегодня, в День Знаний, начал свой рабочий день с посещения Энского лицея – согласно федеральному рейтингу, подкрепленному мнением многих горожан, лучшей школы города и области. Выступая перед учащимися лицея, губернатор Губарев, в частности, отметил, как важно сейчас…

- Чего он вам втирал? – Леха.

- Кто?

- Губер-губер, - Леха кивает на радио.

- Да ничего, - все так же, глядя в окно. – Про патриотизм.

- Ну круто, - Леха с раздражением смотрит на задницу джипа перед ним, на встречку – она пуста. Вырубает радио, врубает плейер – из динамиков начинает с полуслова звучать русский рэп.

«Субару» медленно переваливает через «лежачего полицейского». Прямо перед ним улицу перебегает высокий парень в темной штормовке с накинутым глубоким (лица не видно) капюшоном.

- Ты чё вчера дома не был? – в голосе Егора робкая агрессия; попытка контратаки.

- Работал, - Леха быстро перегибается, достает с заднего сиденья мигалку. – Убийство у меня. Большого человека убили… Авторитетного…

- Ну круто, - Егор, не без яду; после паузы: - Кстати, мама очень на тебя зла.

- С мамой, - Леха чуть высовывается в окно, шлепает мигалку на крышу «форестера», - я разберусь.

Из мигалки выпрыгивает волчок синего света, взвизгивает невыносимо для уха. Егор морщится. Разбрызгивая сполохи и вой, «Субару» вылезает на встречку, прет по ней.

 

22.ЭНСК, ВОЗЛЕ ЛИЦЕЯ. 1 СЕНТЯБРЯ, РАННИЙ ВЕЧЕР

Парень в темной штормовке с накинутым капюшоном, только что перебежавший дорогу машине майора Машканцева, шагает по тротуару. Быстрой, кривовато-кавалерийской походкой, очень целенаправленно. Цель мы видим его глазами – компания из четырех подростков: Ванька Мельник, Петрик, пацан с пивасом, пацан с вейпом (Мельник как раз перенимает у него девайс, втягивает, выпускает белый клубок). Парень в штормовке уже в нескольких метрах. Тут ползущий вдоль тротуара поток родительских тачек рассекает и перегораживает полицейский «форд». Из него вылезают двое в брониках, с кургузыми пистолет-пулеметами. Шагают к подросткам. Первый козыряет, одновременно предъявляя корочки (и, видимо, предъявляя подросткам для начала за пивас – пацан с пивом протягивает гражданину начальнику свою литруху…).

Парень в штормовке глядит на это, резко остановившись посреди тротуара. Только сейчас мы видим его лицо. Это Вадька Мельников, Мел. Он медлит секунду (фокус черных жгучих глаз - на лице младшего брата; но тот, поглощенный толковищем с ментами, ничего не замечает).

Круто разворачивается, и так же – стремительной развалочкой всадника и моряка, чуть сутулясь, чтобы поля капюшона свисали на лицо, сунув руки глубоко в карманы, - чешет по тротуару прочь.

 

23.ЭНСК. ПУСТЫРЬ. 1 СЕНТЯБРЯ, РАННИЙ ВЕЧЕР

…Хлопают дверцы. Леха и Егор вылезают из машины - посреди пустыря, широко развалившегося во все стороны меж далеких кирпичных и блочных, гипотетически заводских, с торчащими трубами, корпусов.

Неровная - будто поле давней битвы или заросшая диким мясом обширная старая рана, - поверхность: оплывшие курганы, ямы, куски бетона с торчащими жилами арматуры, ржавые балки, доски, лом, - и все это затянуто, густо подернуто сорной злой травой, шпанистым колючим кустарником.

Егор настороженно озирается, стоя возле «субару». Леха с приклеенной мечтательной улыбкой делает несколько шагов, нагибается, поднимает что-то длинное… ржавый кусок трубы, увесистый, корявый. Удовлетворенно сбивает с него грязь. Оборачивается к сыну (тот смотрит на него оцепенело):

- Дуй сюда.

- Зачем?.. – Егор не трогается с места, Леха фыркает.

- Жрать тебя буду, сына! С особым вампирским цинизмом! – делает игривый жест трубой. – Иди давай.

- На фига мы тут вообще? – Егор, подходя – с опаской и неохотой.

- Знаниями делиться, - Леха лыбится. – День Знаний же.

Егор неопределенно пожимает плечами, по-прежнему напряженно наблюдая за отцом. Леха мечтательно оглядывает пустырь, похлопывая трубой по ладони.

- Торпедный завод секретный тут хотели ставить, - сообщает. – Атомные типа торпеды, чтоб Америку с-под воды по шву дербанить. Тектоническое оружие – слыхал?.. Во-о… ну, болтали так, - делает пару шагов, пинает расколотый кирпич. – Фундамент залили, каркас воткнули – как прям скелет от бронтозавра, офигенно здоровый. А тут прррь! - делает губами резкий пукающий звук, одновременно двинув трубой по широкой ладони; Егор вздрагивает. – Кирдык империи. Все свободны нах… К осени девяносто второго уже одни руины лежали, Сталинград. Мне тогда, - тычет концом трубы в направлении Егора, - как тебе было, семнадцать, выпускной класс. Только учился я херово, не как ты. Малолетним был бандитом, в целом. И тут у нас, значит… в сентябре… блин, четверть века получается, а?.. во-о… тут у нас разборка была, с ремзаводскими. Ремзавод – это где щас бизнес-центр. А мы же типа портовые. А тут типа посередине, ничейная земля. Пожалте биться…

Леха опять мечтательно улыбается; Егор смотрит на него с непонятным выражением; Леха – оживляясь:

- У ремзаводских такой Брега тогда был полевой командир. Береговой фамилия, потому Брега. Реальный танк, два на два, ну вот чесслово - пошире, чем я щас. И там такой нюанс еще, что батя его – кооператор… это бизнесмен по-тогдашнему… всякую шнягу туристическую лудил, и ножи тоже. Так что приходим мы тут, портовые, кто с чем… А эти суки  – все с от такими финарями! – Леха шлепает трубой по локтевому сгибу напряженной левой, этим не вполне приличным жестом отмеряя калибр финарей. – Свиньей стоят, псы-рыцари. И Брега впереди ну просто с мачете… – очередная ностальгическая улыбка. – Мы реально обосрались все. Я тоже. А я тогда еще мелкий был, не как ты щас. Со жратвой, прикинь, в девяносто втором было не дико… Но я на этого Брегу смотрю – а у него лыба еще такая, гнусная лыба, в общем, - и прямо ширма у меня рухнула. С земли железную трубу цепанул, – вот, может прям эту, - Леха вертит трубу в руке. – А чё, кстати, похожа… И прыгнул на него, с-суку. И трубой ему прям по лыбе. Во-о… - ковыряет сорняки и землю концом трубы. – В общем, смяли мы их тогда.

Замолкает. Егор тоже молчит.

- Вопросы есть? – Леха смотрит на Егора. – Комментарии?

- Лихие девяностые, - Егор, после паузы, угрюмо. – Битва титанов. Я, не знаю, восхищен… и все такое…

- Спросить ничего не хочешь?

- Папа, зачем ты мне это рассказываешь? – после паузы.

- На, держи, - вместо ответа Леха, снова лыбясь, шагает к Егору и сует ему ржавую трубу в руки; тот рефлекторно перенимает; оторопело:

- Зачем?

- Бей меня.

- В смысле?

- Без смысла, блин, просто врежь!

Леха сам резко взмахивает рукой – показывая, как. Егор пялится на него. Труба в руке выглядит нелепо.

- Ну?!

Егор несмело, медленно тычет в Леху концом трубы. Леха уклоняется, чуть шевельнув плечом.

- Нормально врежь.

Егор нелепо подбирается – и наносит, как в дурацкой замедленной съемке, опасливый бейсбольный удар. Леха, брезгливо сморщившись, отводит – подталкивает в направлении движения, - трубу легким помаванием ладони. Егор, не ожидавший этого, «проваливается» в своем бутафорском махе. Леха, раздражаясь:

- Ты бьешь или тёлку по жопе гладишь? – резкий жест. – Вмажь!

Егор наносит чуть более резкий удар – все равно безнадежно слабый и медленный. Леха опять отбивает его, словно отгоняет муху.

- Вмажь!.. Представь, что врага гасишь! Реального гада!

Егор бьет. Леха отмахивается – на лице злость от неуклюжести сына; вдруг хлопает того по толстой щеке – не сильно, но оскорбительно. Егор дергается.

- Вмажь!..

Егор бьет. Леха отмахивается. Хлопает по щеке.

- Вмажь!..

Его бьет сильнее, лицо уже смято гримасой... Леха отмахивается. Хлопает.

- Вмажь, урод!..

Егор, вдруг заорав, кидается на отца, со всей дури косо рубит ржавой трубой. По-настоящему: неуклюже, неумело – но резко, сильно и зло. Леха перехватывает – рука Егора с трубой словно попадает в заводские шестерни или корабельный винт, Егора закручивает, подбрасывает, впечатывает. Егор хрипит – на пузе, мордой в землю, в жесткие сорняки, в колючие побеги кустарника. Труба отлетела, тренькнув о бетонные обрубки. Вывернутая кисть Егора зажата в широких ладонях отца, - Леха прижимает поверженного сына коленом, ломит запястье и локтевой сустав в болевом приеме. Егор хрипит, взвизгивает:

- Пусти!.. Больно!.. Хватит!!!

- Проси правильно!

Свободная рука Егора судорожно хлещет ладонью по земле, как по татами. Леха тут же выпускает руку сына из клещей, мгновенно и легко распрямляется. Егор копошится на земле, собирая себя – исцарапанный, перемазанный. Кое-как встает на колени. Лицо искажено рыданиями – подавляемыми, почти беззвучными. Слюни, сопли. Леха – тоже сразу подавляя проскочившую по лицу брезгливость, - тянет ладонь:

- Дай краба.

Егор дергается, поднимается сам, - но Леха все равно ухватывает его за плечо, вздергивает в вертикальное положение. Лицо Егора корчится в попытке справиться со слезами.

- Н…ненавижу…

- Меня?

- С…себя… Ж-жирный…

Леха почти удовлетворенно кивает, но прерывает резко:

- Ну и дурак. Ненавидеть надо врагов. Себя надо воспитывать. Ну всё, всё. Хорош…

Выпускает плечо Егора, осторожно похлопывает. Глядя на мальчика, шагает к «субару», берет термос, наливает в крышку, протягивает Егору – все быстро, ловко. Егор, все еще подрагивающий от загнанных внутрь рыданий, быстро обтирает лицо тыльной стороной ладони. Принимает крышку, делает глоток… Кашляет, выплевывает. Сипло:

- Чего это?..

- Кофе.

- С чем?..

- С водкой. Пей давай.

Егор пьет. Допивает:

- Нельзя же… перед тренировкой… от алкоголя реакция… портится…

- Это кто сказал?

- Сэмпай… Тренер.

- На хер реакцию, - Леха забирает крышечку, наливает еще. – Ты не для олимпиады дрочишься. Для реальной жизни. В реальной жизни две вещи важные, - сует термос в карман, показывает кулак, разгибает поочередно два пальца – получая на выходе знак «виктори». – Навык… и воля. На одной воле можно всех порвать. А когда еще навык есть… когда знаешь, как… – весь мир твой. Понял?

Егор смотрит на отца; мрачно кивает; уже взял себя в руки – только нос хлюпает. Леха опрокидывает в себя крышечку, деловито:

- Чего тренировки прогуливаешь?

- Меня Ванька сдал? Мельник? – Егор: упрямый взгляд исподлобья.

- Это я тебе вопрос задал.

- Сам не видишь?..

- Чё я должен видеть?

- Я... не могу. Не получается. Нету навыка!..

- Так учись, - Леха накручивает крышечку на термос, не вынимая его из кармана. – Воля есть – и навык будет.

- А если нет? Воли?

- Есть, конечно, - Леха разворачивается спиной. – Ты ж мой сын.

Шагает к машине. Егор, не трогаясь с места, набычившись, в очередной раз трет хлюпающий нос тыльной стороной ладони - и повторяет:

- Меня Ванька сдал?

- Никто тебя не сдавал, - Леха распахивает дверцу, обходит капот. – Город маленький у нас. Все на виду. Так что когда врешь – думай сначала… Давай, поехали.

- К…куда?

- Я ж сказал: подвезу на тренировку, - сам садится за руль.

…Егор плюхается на сиденье рядом с отцом. Леха – заводя тачку:

- Кстати, чтоб знал. Свинка, если мелким её не успел словить, вот в твоем уже возрасте, - дикая жесть. Температура сорок, ломает по-черному, а яйца пухнут – во! – показывает кулак. – Болят просто нечеловечески. И детей потом может не быть. Или родятся мутанты какие-нибудь. Со щупальцами.

«Субару», урча, бойко переваливается по пустырю.

- Ты-то откуда знаешь? – Егор, мрачно.

Леха на миг поворачивает к сыну лицо, ухмыляется и подмигивает: 

- Болел.

…Машина удаляется, ржавая труба, снова ненужная, лежит в сорняках.

 

24.ЭНСК, ЛИЦЕЙ. 1 СЕНТЯБРЯ, ВЕЧЕР

В окне – включенный на полные обороты закат: удвоенный зеркалом Большой Воды, неровно обрезанный темными ступеньками индустриально-портовой застройки берега.

Ян в пустом классе за учительским столом: мягкие сумерки, освещение выключено. Перед Яном – неряшливый пасьянс бумаг: отчеты, формы, формуляры. Бледно ксерокопированный разграфленный лист А4: «План дополнительных занятий на …/… учебный год». Как закат – водой, лист продублирован экселевской таблицей на экране ноутбука. На лице у Яна – сдержанная самурайская тоска. В руке авторучка, другая рука на тачпэде. Вздохнув, Ян кликает свернутое окно – таблицу замещает фэйсбучная раскладка.

И тут же отворяется дверь. В класс шагает небольшой, удивительно ладно скроенный мужчина лет 35-45: тонкая талия, широкие плечи, осанка мушкетера или балетного премьера, славяно-арийское, как на полотнах Васильева, лицо, аккуратная русая бородка.

- Мучаетесь, Ян Иванович?

Ян шевелением пальца убирает Фэйсбук, потягивается на стуле, цитирует с выражением:

- «Вот она, моя бумажная могила»!

Визитер улыбается – принимает игру:

- По сюжету вы сейчас должны свой ноутбук - шашкой напополам.

- Тогда уж лазерным мечом… - визитер вопросительно приподнимает бровь, Ян чуть разводит руками. - Мои новые ученики так постановили.

- Зубастые, да?

- Палец в рот я бы не положил, - Ян захлопывает ноутбук, с интересом глядит на визави: тот подходит к столу.

- Так меч-то - есть у вас? – интересуется. Говорит он очень чистым, как-то старорежимно, каллиграфически артикулированным русским языком.

- Увы, - Ян вновь разводит руками. Визитер улыбается – улыбка хорошая, умная, несколько чеширская.

- Тогда прошу следовать за мной.

Ян встает – высокий, большой, вдруг как-то громоздкий и нескладный рядом с миниатюрным, идеально сбалансированным визави.

- Вы на белого кролика не очень похожи.

Визави, на сей раз то ли не понимая, то ли не принимая игры, протягивает маленькую жесткую ладошку.

- Королев Павел Кириллович. Трудовик.

Ян перехватывает ладошку своей:

- Звучит как политическое кредо… - поясняюще: - Была при проклятом царизме такая партия.

Павел Кириллович, чуть склонив чело – пойдемте-с? – разворачивается, толкает дверь класса.

- Упаси Боже. До Трудовой группы, а также кадетов, октябристов и социалист-революционеров касательства не имею. Ибо всецело стою за монархию.

Они идут по коридору. Павел Кириллович движется исключительно изящно. Ян косится на него с интересом.

- Абсолютную? – уточняет.

Сворачивают на лестницу - вниз.

- В перспективе, безусловно, конституционную. Раздвоение власти – это мудро. Правящая династия – постоянная и для любви. Взаимной с подданными. Всяческие министры с депутатами - переменные и для битья. Также неизбежно взаимного…

- По-моему, у нас принято иначе - кто бьет, тот и любит.

- Ян Иванович, я, конечно, ватник, но идеи садо-мазо мне не близки.

Ян озирается: они уже «ниже уровня моря» - в подсвеченном густым желтым светом, выкрашенном гнусной краской цвета дохлого кузнечика полуподвальном аппендиксе. На вид – и впрямь тупиковом: несколько металлических дверей с полустертыми цифробуквенными заклинаниями кажутся запертыми, висит ватная тишина.

– Куда ведете, сусанин?

Павел Кириллович – с чеширской ухмылочкой:

- В нору. Неужели ничего не слышите?

 

25.ЭНСК, ДАЧНЫЙ ПОСЕЛОК - ЦЕНТР. 1 СЕНТЯБРЯ, ВЕЧЕР

Закат. Забор: солидный, планки внахлест, как пластины латного доспеха, высокий - метра три. На углах – рыбьи зенки видеокамер. За забором – зеленые пирамиды и шары хвойных и лиственных, равнобедренный остроугольный скат чешуйчатой крыши коттеджа. Геометрия богатых: дорогой дом в дорогом дачном предместье – разномастные шале и шато прячутся за крепостных кондиций стенами. А дорога все равно разбита. На ней напротив забора останавливается мотоцикл. Древний «Урал», кустарно (и это видно) проапгрейженный до вполне ничо-себе-байка. Седок – в джинсах и кроссачах, бундесверовской камуфляжной куртке, глухом шлеме. Сзади на сиденье приторочен второй шлем. Седок достает телефон. Звякает отправленная смска.

Седок снимает шлем. Это Ванька Мельник. Добывает из кармана сигарету… На гребне забора, ловко вбросив себя на руках, появляется девушка. Яна Левашова. Ванька, соскакивая с седла, поспешно сует сигарету в карман, бежит к забору. Яна, ловко толкнувшись ладошками, спрыгивает в его растопыренные руки. Пошатнулся, устоял; замирает, крепко обхватив Яну. Пытается с ходу поцеловать в губы. Яна подставляет щеку.

- Пусти, - Ванька лыбится, Яна щелкает его по носу. – Пусти, дурачок, щас камеры опять заработают…

Ванька с неохотой отпускает ее. Они бегут к мотоциклу. Ванька протягивает Яне шлем, надевает сам. Садится. Яна запрыгивает к нему за спину. Теперь уже она обхватывает Ваньку.

- Крепче, - с мстительным удовольствием командует Ванька, поддразнивая байк толчками педали.

- Так?

- Еще крепче!

Яна вжимается в широкую Ванькину спину. Мотоцикл, рявкнув, берет с места…

…И останавливается уже в густых сумерках: старый дом, двор-колодец, переполненные мусорные контейнеры, буддийские коты.

…Ванька и Яна подходят к железной двери в полуподвал. Никаких опознавательных знаков. Яна с любопытством озирается. У Ваньки вид уверенный. Он жмет кнопку звонка, берет Яну за руку. Секунда-другая – дверь приоткрывается. Тугие жесткие децибелы, всплески ядерного света вырываются изнутри, окатывают, толкают Ваньку и Яну. Открывший дверь бритый амбал в футболке Motorhead глядит на Ваньку мутновато; у того по лицу проскакивает уже искра растерянности… - но тут амбал, дернув уголком губ, распахивает дверь шире. Ванька и Яна ныряют внутрь.

…В грохоте тяжелого техно, в световых судорогах, заполняющих подвальный и подпольный клуб-лабиринт, Ванька приветствует по очереди нескольких парней постарше – бритые черепа, мускулы, татухи; стукаются друг о друга кулаки, словно пасхальные яйца; бегло смыкаются-размыкаются объятья; маскулинный ритуал, манифестация древнего дикарского единства – мы племя, мы братья, врагов убьем, печень их съедим.

- Чего братан вне зоны все время? - слегка подзаплывший, расписанный рунами крепыш бегло тычет своим кулачищем в Ванькин.

- Чё я, сторож братану? – солидно пожимает плечами.

Подсмеиваются. Ванька важный, довольный: взрослые крутые парни, респект, мы одной крови... Вдруг, словно спохватившись, оглядывается. Яна, стоя у длинной стойки вдоль стены, глядит на него и парней без улыбки – словно, как это было с Яном в классе (когда он спросил ее об отце), между ней и Ванькой мгновенно повисла в воздухе преломляющая все лучи ледяная линза.

 

26.ЭНСК, ЛИЦЕЙ, ПОДВАЛ. 1 СЕНТЯБРЯ, ВЕЧЕР

- Мерещщицца!.. То ли баальшаая! То ли мааа-ла-йя! Мееедведица!..

Громовое мяуканье «Мумий Тролля» из колонок, красноватый вулканический свет. В нем самозабвенно и мастерски отплясывает красивая пара: полувосточная темноволосая дива с завидной фигурой – и мускулистый юноша-адонис, на вид обоим лет по 25-27, не более. Юноша… ба, тот самый, что несколько дней назад ловил покемонов на набережной Большой Воды.

Ян и Павел Кириллович смотрят на танцующих. Они стоят возле обширного верстака, в руках стаканчики с водкой, на верстаке – тусовка графинчиков, бутылей, тетрапаков, ломти пиццы и осетинских пирогов, штабель малосольных огурцов. Еще несколько человек – вокруг верстака в разных комбинациях м/ж: молодые педагоги (все или почти все они мелькали в массовке по встрече губернатора в стенах лицея). Вокруг них – обширное полутемное помещение, чистенькая, новенькая, очень круто укомплектованная помесь цеха и лаборатории: элегантные станки, стенды, полки, колбы, перегонный куб, генератор, какая-то еще внушительная техника, в россыпи стружки - штабель длинных дощатых ящиков с обозначением «хрупкий груз»…

- Союз биологии и физкультуры! – Павел Кириллович кричит в ухо Яну, глядя на отплясывающих красавцев.

- А также физики и английского? – орет Ян ответно; глазами показывает на хихикающую белобрысую полную деваху и что-то ей нежно втирающего здоровенного лысого детину с серьгой в ухе и выползающим из-под толстовки на шею языком разноцветной татуировки.

- Увы нам, это логично!

- Только не просите меня рассмотреть в этой плоскости нашу с вами пару! – Ян скалится.

- Вообще-то я имел в виду социальный аспект, а не сексуальный! – Павел Кириллович грозит Яну пальцем. – Я думал, вы либерал, а вы эротический реакционер!

Оба смеются.

- История и труд, как учит нас криминальное арго, всё перетрут! – Павел Кириллович чуть чокается стаканами с Яном, оба отхлебывают. Грохочут барабаны, вминая барабанные перепонки.

- Звукоизоляция – супер! – Ян, выдохнув.

- Магнезит!

- Что?..

- Магнезитовые панели! – Павел Кириллович, поставив стакан, делает движение, словно сплющивает что-то невидимое меж ладонями. – Сэндвич!

- И водка - супер! – Ян, покивав глубокомысленно про панели, оттопыривает большой палец.

- Так тройная перегонка! На березовом угле!.. – оба опять выпивают; Павел Кириллович неслышно хрустит огурчиком. – Ну что, не жалеете, что я вас привлек к нашей молодежной фракции?

- Чувствую себя самозванцем! – Ян тоже хрустит огурцом. – Какой я молодежь! Я старый хрен, мне сорок два! В утиль!

- Возраст – понятие не физиологическое!

- Моей печени это скажите! – Ян салютует стаканом, снова оба смеются, Павел Кириллович потряхивает перстом:

- Я читал вашу книгу. Это книга… молодого человека! Азартного… идеалиста!..

Ян, щурясь, разглядывает Павла Кирилловича: тот, выпивая, не утратил ни идеальной выправки, ни изящества, ни плавной четкости артикуляции.

- Интересный вы трудовик, Павел Кириллович! Я таких не встречал!

– А каких встречали? - Павел Кириллович беззаботно посмеивается, собирая вокруг глаз на гладком молодом лице обаятельные лучики.

Ян подливает себе из графина:

- Когда я тут учился… У нас труд вел Василий Гаврилыч. Вась-Гав! Отставник, контуженный, на левой руке два пальца! – показывает левую с большим и указательным – оттопырены «кусачками», щелк-щелк; нюхает стакан. - Матом владел – как Третьяк клюшкой! – залпом опрокидывает водку. – Три недели пахал, неделю бухал! Сергей Филиппыч… директор… Вась-Гава не трогал, а к концу запоя сам ящик жигулевского ему подвозил! Реанимация! И к понедельнику – оба-на, матрица-перезагрузка!.. – подхихикивает; обводит рукой со стаканом хайтек-подвал. – А из снаряжения имелся токарный станок… еще до войны списанный… три паяльника и лобзиков с рубанками дохрена!..

- Это все спонсорская помощь! - Павел Кириллович красивым, породистым движением головы обозначает окрестности. – Родители!

- Щедрые у вас родители! – орет Ян, и все смотрят на него: музыка вырубилась, ор звучит во внезапной тишине. Но Ян уже явно поддат – реакция подводит.

- Дальновидные, - негромко поправляет Павел Кириллович. – Понимают, что их детям собирать страну заново. Ручками, - демонстрирует крепкие ладошки; Ян, щурясь, смотрит на внезапно «набитые» костяшки пальцев коллеги. – Стало быть, ручки умелые нужны.

Ян осовело, но цепко изучает Павла Кирилловича, тот вдруг подмигивает, вновь – как будто все еще гремит музыка, - наклоняется к уху собеседника:

- Между прочим, Нина Тимуровна весь вечер глядит на вас с большим человеческим интересом.

Ян, чуть качнувшись, разворачивается. Отплясавшая пара – евразийская красавица-биологичка, юноша-атлет; у красавицы в руке стакан; юноша, морщась, придирчиво изучает мелкий шрифт на пачке апельсинового сока; Нина и впрямь разглядывает Яна – и, поймав ответный взгляд, не отводит своего.

- А! – Ян вдруг ставит стакан на верстак и шагает к паре – пожалуй, слегка неровно, но быстро. Павел Кириллович следит за ним с чуть комическим интересом, Нина явно заинтригована. Но Ян обращается не к Нине – к ее партнеру:

- Ярослав. Физрук. Правильно? Вспомнил, где я вас видел, - Ян ухватывает молодого физрука за рукав тишотки, обтягивающий первосортный бицепс; драматическим громким шепотом: - Вы же не забываете кормить Пикачу?

 

27.ЭНСК, ПОДВАЛЬНЫЙ КЛУБ. 1 СЕНТЯБРЯ, ВЕЧЕР

Ванька и Яна – за столиком в подвальном кабаке-лабиринте. Перед Яной – что-то прозрачное в высоком стакане, перед Ванькой – кружка темного пива. Брутальное племя, с которым Ванька так прочувствованно здоровался, тусуется у стойки неподалеку. Технодолбежка: звук такой, словно все происходит в аппарате МРТ.

Яна выглядит отстраненной; Ванька – видящий это, - расстроен, но старается держать мужчинскую («я выше бабьих закидонов») марку.

- Это твои друзья? – Яна смотрит на брутальных.

Ванька отхлебывает – тянет время; осторожно:

- Ну… в целом Вадькины скорее.

- Они скинхэды, да? – Яна переводит взгляд на Ваньку, тот неопределенно дергает плечом. – Фашисты.

Ванька, возмущенно – чуть не поперхнувшись пивом:

- Какие нах фашисты, Янк? Нормальные мужики… Просто не гады продажные… Родину любят...

- Родину любят. Черножопых не любят. Так?

Ванька, помедлив; уже явно сдерживая - и не сдержав - раздражения:

- А ты типа любишь черножопых, да? Сходи тогда вечерком по Девятке погуляй… Или по Цандера… Без телохранителей только… Пойдешь? Любви тебе будет – вот так, - скалится, чиркает ребром ладони по горлу. – До реанимации.

Ощущение ледяной линзы между Яной и Ванькой явно усиливается; Ванька смотрит на спокойное, слишком спокойное Янино лицо.

- Янк, ну извини… - берет ее за руку. Яна не отнимает руку – но и остается прежней, холодной. Ванька поглаживает ее ладонь. - Ну ты не права просто.

Яна, очень ровно и глядя мимо Ваньки:

- То, что есть уроды, не повод быть фашистом. Можно подумать, русских уродов мало.

Ванька глядит на нее, щурится; мягко – не выпуская руку, стараясь быть доходчивым:

- Слушай, ну чё ты как ребенок? Уроды, не уроды. Дело же не в этом. Просто они тут чужие. А жить по-нашему не хотят. Хотят по-своему. А нас - нагнуть. А я чё-т не готов, чтоб меня нагибали. Тут моя земля, я их не учу, как им в кишлаке жить… - поглаживает руку Яны, улыбается – явно приглашая и ее к переводу спора в шутку: - Как нам Кириллыч долдонит? «Вещество не на своем месте является грязью»…

Яна, язвительно:

- А я им, - кивок в сторону брито-подкачанного прайда, - своя, да? Не чужая? Сучка балованная, дочка мэра-коррупционера?.. Олигарха с темным прошлым?.. Я своя им, Вань? Или все-таки – тоже грязь?..

Ванька играет желваками, медлит; Яна отбирает руку, усмехается – почти неприятно:

- Хотя не, я не грязь, конечно. Я золотой песочек. Меня можно взять – и на бабло обменять. На много бабла. Для правого русского дела много же бабла нужно? Жалко, нормальные мужики, - опять, усмехнувшись, кивает в сторону компашки мачо, - не в курсе… такую щас возможность прощелкают…

- Ну харэ бред нести! – Ванька явно разозлился. – Они мои друзья!

- Так твои или Вадькины?

- Какая разница?!

- Ты им сказал, кто я?

- Я чё, нанимался?!

- А ты скажи.

- Янк, тормози! – Вадька, с трудом удерживая себя от взрыва, хватает кружку. – Ты со мной, тебя тут пальцем никто не тронет!

Опрокидывает в себя пиво долгим глотком. Яна смотрит на его ходящий туда-сюда кадык. Холодно:

- Ты вообще за рулем. Забыл?

Ванька в раздражении шарахает пустой кружкой об стол.

- Мне вторая мамочка нафиг не сдалась! Мне одной во так, - снова чиркает себя по горлу, - хватает!

Несколько секунд взгляды Ваньки и Яны яростно аннигилируют, сталкиваясь в пустоте над столом. Потом Яна дергает головой, резко встает:

- Вань, знаешь, я пойду.

- Куда?..

- Домой, - сдергивает со спинки стула свою куртку.

- Ночь уже! - Ванька теперь не кажется разъяренным, растерянно смотрит на Яну снизу.

- Такси вызову, - Яна разворачивается и шагает к двери.

Ванька секунду тормозит. Яна идет, на ходу вынимая телефон…

- Янк, стой! Я-анк?..

Ванька вскакивает, бросается за Яной. Мачо-патриоты с ухмылками следят от стойки.

Бундесверовская камуфляжная куртка Ваньки висит на спинке стула. В нагрудном кармане – вибрация, нездешний свет, - звонит неслышный в непрестанном тудум-тудум смартфон. Секунду, две, три…

Прекращает.

 

28.ЭНСК, ОКРАИНА. 1 СЕНТЯБРЯ, ВЕЧЕР

Вадька Мельник на ходу обрывает вызов.

Своим ловким развалистым аллюром он спешит вдоль длинного ряда фур – здоровенные хари траков, квадратура громоздких прицепов, рубчатые, как лимонка, шины, разъезженная в тюрю земля; в просветах меж грузовичьих туш моргает заправка с прилегающим шалманом, урчит приглушенный Круг не то Шуфута, плещет женский нетрезвый хохот; рядом мужики жгут ящики и коробки, полыхает лихо - дымные оранжевые пальцы машут на ветру над кромкой пустыря, выдергивают из сумрака и швыряют обратно кучку тонких пятнистых берез… Большая стоянка, кочевье дальнобоев.

Мел, не прерывая движения и придерживая локтем висящий на одном плече большой армейский рюкзак, привычно извлекает из аппарата симку, ломает, кидает в грязь под грязным КАМАЗом. Из россыпи симок на свободной ладони выбирает новую, втыкает. Напикивает другой номер.

 

29.ЭНСК, КВАРТИРА. 1 СЕНТЯБРЯ, ВЕЧЕР

Голые хрупкие женские плечи, спина, руки; каждая жилка, мышца и косточка проступают в каждом – одинаковом, но все более ожесточенном, - движении под бледной кожей; мотается тяжелая грива – брюнетка или густая шатенка; слипаются вокалы – хрипловатый женский и низкий мужской, крещендо, синхронное окончание; женщина – она была сверху, - обессиленно опадает на партнера; темные волосы, рассыпавшись, скрывают и его лицо.

Секунда-другая, - женщина, глухо засмеявшись, отталкивается руками, падает на спину рядом с мужчиной. Мужчина – Леха Машканцев, товарищ майор. Женщина – на вид между 30 и 40, но притом вечный подросток по типажу и комплекции: с белой кожей, с компактной трогательной грудкой, маленькая, худосочная (особенно рядом со здоровенным Лехой). Только глаза – огромные, выразительные, – и исключительной густоты и длины волосы. Нервный чахоточный тип, эльф-заморыш.

Это Оля Мельник, мать Вадьки и Ваньки; Фасолька.

Леха смотрит на нее сбоку, чуть повернув голову. Потные после любви, они лежат на типовой тахте в типовой комнате типовой панельной хаты, прогорклое фонарное масло сочится сквозь банальную тюлевую занавеску на скученную скучную обстановку.

- Хочу еще вина, - Фасолька, хрипловато.

Леха, чуть сместив центр тяжести, шарит за тахтой, добывает бутылку грузинского полусладкого, сам делает мощный глоток из горла, протягивает Фасольке. Она садится, скрестив ноги по-турецки, – облитая желтым тревожным светом. Пьет. Леха продолжает любоваться ей: сейчас его лицо кажется не одутловатым - а мягким, подтаявшим от непривычных эмоций.

- Фасолька, - и голос такой же, размягченный, как пломбир летом. – Я тебя люблю.

Фасолька обтирает губы ладошкой. Медлит. Не глядя на Леху, ровно:

- Тогда оставайся. Расскажи всё своей Гале. Разводись. Живи со мной.

Лехино лицо застывает; взгляд, отскочив от тоненького силуэта Фасольки, оборачивается внутрь. Леха явно через силу открывает рот – что-то же надо ответить. Фасолька быстро кладет палец ему на губы.

- Чшшш. Извини, Лешенька. Просто трудно удержаться, когда ты сам подставляешься, - чуть улыбается. – Я же всё знаю, что ты скажешь. Да сама я уже столько лет мать-одиночка… привыкла... – хмыкает. - Смысла нет менять.

Леха благодарно целует ее палец. Берет своей мощной кистью – ее хрупкую, птичью. Разглядывает, разглаживает. Фасолька следит за ним все с той же грустной улыбкой.

- Какие пальцы у тебя красивые. Пальчики.

- И какие же?

- Тонкие. Легкие. Нежные… - Леха вдруг легко и быстро, без усилия садится рядом с Фасолькой, заглядывает ей в глаза, держа Фасолькину ладошку меж двух своих: - Слушай, это неправильно, что ты больше не играешь. Тебе надо играть.

Фасолька делает еще глоток из бутылки.

- Поздно мне играть, Лёш.

- Не, ну чего значит – поздно? – Леха явно рад сменить тему. – Фасолька, ты офигенно играешь. Как в филармонии… - просияв: - А хочешь, я тебе рояль подарю?

- У исламского террориста конфискуешь?

- Перестань, я серьезно. Какой самый хороший рояль?.. – неуверенно. – Станвей?..

- Алеша, - Фасолька, отобрав у него руку, гладит его по щеке. – Ну какой Стэйнвей? Куда я его дену? На потолок?.. 

Леха думает, что бы ответить – не вылезая опять в зону преступной безответственности. На столе зуммерит телефон. Фасолька сует Лехе в руки почти допитую бутылку, невесомо, мазнув Машканцева рассыпчатыми прядями по груди, соскакивает с тахты. Берет телефон – на экране не имя, номер.

- Алё?

- Мам, это я, - голос Вадьки. – Вслух только меня не называй.

- Что?.. – растерянно.

- Имен не говори никаких. Ты одна?

Фасолька невольно быстро оглядывается – сидящий на тахте Леха, мощный, гладкий, подсвеченный, похожий сейчас на изваяние Будды, допивает вино из горла.

- Н-нет… А что…

- Брат дома?

- Гуляет… Что случилось?

- Ничего не случилось. Все хорошо. Ты с ментом, да?

- Да в чем дело вообще?! Зачем ты…

- Извини. Все окей. Просто не говори ничего. Ни ему… Никому.

- Я не понимаю.

- Все в порядке. Не, правда, прости. Я должен уехать тут срочно… по делам… ненадолго. Хотел тебя увидеть. На пять минут. Можешь утром?

- Я… к восьми же - на работу.

- До работы. Помнишь – где вы с папой любили гулять? Ты мне еще говорила?

- Помню, - Фасолька снова оглядывается; Леха смотрит на нее.

- Вот там. В семь ровно я буду. Тачку возьми, я деньги верну. Хорошо? До завтра.

- Подожди...

Дзынннь оконченного разговора. Фасолька заторможенно – ошалело, встревоженно, - отнимает трубку от уха, глядит на нее, как на незнакомый и непонятный предмет. Спохватывается, жмет «перезвонить» - на определившийся номер.

«Извините - телефон абонента выключен или находится вне зоны…»

- Случилось что-то? – Леха, ровно.

- Н-нет, - Фасолька встряхивается, улыбается – почти не фальшивя. – Подруга… Инна, помнишь ее?.. Муж бросил… девушка психует. Хочет выговориться… - дергает тощими плечиками, как бы небрежно отправляет телефон на стол. – Истерика… Сам понимаешь...

Запрыгивает на тахту. Леха с сомнением поглядывает на нее. Фасолька хватает у него из рук бутылку – пусто:

- Ты чего, все выпил, что ли?..

- Это точно не Вадька звонил?

Фасолька вздрагивает:

- Мог бы мне оставить… - отбрасывает бутылку в узел скомканного белья, беззаботно. – Да не Вадька, не. А в чем дело-то?

- Он как вообще?

- Да ничего вроде… Вроде механиком устроился…

- А где? – Леха улыбается заинтересованно-светски.

- В компании какой-то, грузы-перевозки… Я же не разбираюсь… А что ты спрашиваешь, Леш?

- Надо с ним поболтать.

- Так ты позвони ему.

- Я звонил. Номер заблокирован.

- Да?..

- Ну, - Леха чуть разводит руками. – Так что он когда позвонит, ты попроси его, чтоб меня набрал. Хорошо?

- Хорошо… - Фасолька, склонив голову набок, смотрит на Леху. – Леш… В чем дело?

- Да нет никакого дела.

-  Не, погоди, - Фасолька берет его за запястье. – Зачем тебе Вадька? Он что, натворил чего-нибудь? Ле-ош?..

- Просто надо поговорить.

- Про что?

- Фасолька. Перестань. Я офицер все-таки.

- А я его мать.

- А ощущение такое, что адвокат.

- Алеша!

- Фасоль, не нагнетай! - Леха чуть морщится. – Слушь, ну у меня вчера важного азера замочили. Хозяин Малиновского рынка. Ну ты же слышала наверняка.

- При чем тут Вадька?

- Да ни при чем… - Фасолька глядит в упор; Леха – недовольно: - Сама знаешь. Он общается же теперь со всякими…  Россия для русских, хачило на мыло… Друзей таких себе завел… Ну и вот - вопросы к нему возникают. Про друзей.

Фасолька темными тревожными глазами часто-часто сканирует Леху. Тот старается держать покерфэйс. Но не удерживает, нервничает, злится от этого перехода любовного рандеву в плоскость допроса, где следователь – не он.

- Вадька тебя как свидетель интересует? – от волнения голос Фасольки становится тоньше, площе. – Или как подозреваемый?

- Как конь в пальто.

- А у тебя вообще есть подозреваемый?

- Перестань.

- Есть или нет?

- Ну какой подозреваемый?! Этого кабана вчера только завалили.

- Значит, нету подозреваемого. А тебе надо, чтоб был. Я знаю. Ты же мне сам объяснял…

- Фасолька, стоп!

- То есть ты от меня хочешь, чтобы я собственного сына сама…

Леха хватает Фасольку широченными ладонями за узкие плечики; встряхивает:

- Ты чего, дура совсем?!

Фасолька издает жалкий звук сдувшегося воздушного шарика, сжимается в бледный комочек, занавешивается волной волнистых волос. Леха отдергивает грабли, как от раскаленной сковородки, мигом тухнет. Виновато:

- Прости.

 Фасолька - глухо:

- Иди домой, Леш.

- Фасоль...

Вскидывает хрупкую, тонкую лапку:

- Прямо сейчас иди.

 

30.ЭНСК, НОВАЯ ЗАСТРОЙКА. НОЧЬ С 1 НА 2 СЕНТЯБРЯ

Мрачный Леха останавливает «субару» в парковочном квадрате возле подъезда. Вылезает – взъерошенный, куртка в руке, с плеча свисает рюкзак, под расстегнутой нейлоновой жилеткой болтается в наплечной кобуре люгер. Квакает сигнализацией, задирает голову, тяжело смотрит на светящиеся кустами окна жилой высотки. Высотка – одна из нескольких: типичные псевдоэлитные ульи нулевых, каких изрядно тогда повымахало на нефтяных стероидах по живописным окраинам небедных русских миллионников. Где-то там, среди светящихся сотов, - и его, Машканцева, жилые ячейки, жена, сын…

- Майор Машканцев, если не ошибаюсь?

Леха резко разворачивается, рефлекторно кидая правую к рукояти пистолета. Силуэт долговязого мужчины - как на жердочке, на низкой металлической ограде новенькой детской площадки. Леха секунду вглядывается; брови лезут кверху.

- Неверов?.. – не веря. – Ян?!.

Ян встает, чуть качнувшись. В руке у него графинчик – один из тех, что паслись на верстаке в трудовом бункере; в граненом стекле плещет прозрачное. Ян ухмыляется:

- Товарищ Муха!

- Янычар!.. – Леха, только что мрачный и грузный, вдруг прыгает вперед, роняя рюкзак, обхватывает длинного Яна, мигом отрывает его, смеющегося, от асфальта, вертит, как тряпичного: - Янычар, сука!..

 

31.ЭНСК, ТАКСИ - БЕРЕГ БОЛЬШОЙ ВОДЫ. РАННЕЕ  УТРО

Утренний тускло-металлический – хром, никель, - свет. Такси, причитая тихим радио ностальжи, медленно переваливается по паршивой дороге, под зеркальцем заднего вида раскачивается православный крестик. На заднем сиденье – Фасолька: темный плащ, волосы стянуты в узел, прямая, бледная, серьезная. Вглядывается в кущи и просеки лесопарка за стеклом.

- Здесь остановите, пожалста.

Лезет за деньгами.

…Словно кто-то следит издали – или правда следит? – как Фасолька ступает из желтой машины, как озирается, пока та разворачивается и уезжает, как идет вглубь зарослей...

…Отклоняя хлесткие ветви, выбирается с тропы к берегу Большой Воды. Изгиб крошечной бухточки – с песчаной оторочкой, с грудой валунов-мамонтов; смутная кардиограмма города – сбоку, на дальнем берегу... Фасолька делает несколько ломких шагов, косо ставя на мокрый песок крошечные кедики, смотрит – вокруг; на золу масштабного кострища; на разбросанные пузыри, и пакеты, и битый шприц, и использованный презерватив. По водному зеркалу в отдалении, жужжа, скачет белый катерок – Фасолька невольно провожает его глазами…

- Мам?

Стремительно оборачивается: у кромки кустарника - Вадька, штормовка, руки в карманы, черный жгучий взгляд. Фасолька бросается к нему, облепляет своими тонкими ручками здоровенного Мела, как обезьянка. Вадька, вынув руки из карманов, нерешительно обнимает мать.

 

32.ЭНСК, БОЛЬШАЯ ВОДА - КАТЕР. РАННЕЕ УТРО

Леха – он за штурвалом - резко вырубает движок. Катер сникает, обиженно вспахивает воду только что задранным носом, но по инерции шустро идет вперед. Та же сила инерции дребезжит по дну пустыми пивными жестянками. Их перекатывается много. И полные тоже еще есть – в картонном ящике на корме. Возле ящика сидит на скамье Ян – малость остекленевший, как и Леха, от ночного пьянства, но странно (как и Леха) бодрый, помолодевший.

- Нефигово, да? – Леха оборачивается от штурвала, охватывает пейзаж хозяйской ручищей; колебля катерок (беспонтовый – не яхта олигарха), ковыляет к корме.

Ян глядит: ну да - нефигово. Зефирное, взбитое, подтекающее розоватым сливочным светом небо невесомо лежит на сонном, нежном слое воды; штиль – лишь кильватерный клин катера морщинит акваторию, баржи и буксиры вдалеке недвижны, и громадные колонны дымов над жерлами заводов и ТЭЦ монолитно мерцают, как мраморные; тишь; темный еще, цельный массив берега – ажурная фатаморгана портовых кранов впаяна в бледный янтарь восхода; мир с утра словно недосотворен – или как минимум не распакован.

- Дзен!

Леха падает на скамью напротив Яна. Выдергивает из ящика два поллитровых цилиндрика, «козой» (большим и мизинцем) подцепляет колечко-чеку сразу на обоих, дергает. Углекислое бурление. Сует банку Яну.

- Ну, по одной – и арбайтен.  

Как-то сам вдруг разом тускнеет, большими глотками фигачит пиво. Кадык снует, как лифт. Ян потихоньку прихлебывает свое, наблюдает друга:

- Что, борец с экстремизмом, не радует арбайт?

Леха, отдуваясь, отлепляет от рта практически пустую банку. Глаза вмиг подернулись влажной пленкой вовремя купированного похмелья.

- Не, ну как. Периодически, конечно, экстремально блевать хочется от всех этих… блогеров, хуегеров, муфтиев, хуюфтиев... В убойном все было конкретнее.

- Я так понимаю, конкретно сейчас у тебя - практически как в убойном.

- Практически… - Леха залпом добивает банку, кривится, мечет ее со звоном к товаркам. – А чисто теоретически - я бы этого Саяфа сам с большим чувством закопал. Лет двадцать причем назад…

Ян – поболтав пиво в банке, посвистев сквозь зубы:

- Увольняйся.

- Чтобы что?.. – криво улыбается; не дождавшись от Яна ответа: - Поздняк метаться.

Ян продолжает исподлобья изучать Леху.

- Да, понятное ощущение. Что точка бифуркации пройдена… - с иронией. – Помнишь такую точку?

Леха тычет Яна кулачищем в плечо, ржет:

- Не, ну Янычар, ты чё - рамсы попутал? Я же мент, единица тупизны! По точкам – это не ко мне ваще! По почкам – пожалста… Или по очкам… Я точку джи – и ту хуй найду…

- Муха, не жужжи. Гордый, бля… - Ян прихлебывает, назидательно: - У меня половина коллег не в курсе, чё за точка бифуркации.

- Заточка бифуркации, двести двадцать вторая, пункт четыре! – Леха опять ржет, обрывает смех. - Че-то типа камня в сказках, так? Налево пойдешь – коня потеряешь, направо – кони двинешь, блабла? И свернуть можно куда хошь… А когда уже свернул… - Леха рубит воздух ребром ладони, - то до упора?

Ян, кивнув, салютует банкой:

- Образно, дельно.

- Куда нам до столичной хипстоты… Ну и где у нас с тобой был камушек? – майор ухмыляется (мол, мы ж трепемся просто, дурочку валяем), но ощущение – словно он и впрямь ждет от умного друга точного ответа.

- Да где угодно! – Ян изображает работу мысли. - Может, надо было тебе после школы жениться на Фасольке…

Леха фыркает:

- Я б женился. Это ж она меня – в упор… - помахивает туда-сюда ладонью перед носом.

Ян усмехается, вспомнив; мотает головой:

- Слушай, но этот сын Ванька… Иван, блин, Робертович… Я вообще не сомневался, что просто однофамилец. Чтоб Фасолька, дюймовочка наша, - такого лба родила…

- Это ты старшего еще не видел.

- А кто у нас… папа Роберт был?

Леха – с заминкой и неохотой:

- Ну как… Офицер. Спецназ. На Кавказе в нулевом убили. Вадьке пять, Ванька вообще в пузе сидел…

- А чего у них фамилия материнская?

- Гражданский брак, - Леха, сухо, пожимая плечами.

- Военно-полевой, - усмехается Ян; видит, что Лехе шутка неприятна, резко закольцовывает:

- Короче. Предположим, тебе надо было жениться на Фасольке. А мне – на Аське. Наклепать детей…

- А Зельцу на ком надо было жениться?

Ян с комически-задумчивым видом скребет репу:

- Мм… На правой руке? Хотя нет, он же левша… - Леха ржет; Ян: - А чего, у Зельца тоже жизнь не удалась? Я думал, он тут еврей при губернаторе…

- Погоди, он же немец! – Леха, удивленно.

- Да не, я в том смысле, что серый кардинал.

- А, - Леха, с некоторым облегчением: - Это да. Консильери.

- Ну, Муха, мент – а какие слова…

У Лехи громко звонит телефон – основной, «рабочий». Ян замолкает – еще до того, как Леха делает соответствующий жест.

- Машканцев, - Леха слушает; лицо его напрягается – скепсис?.. азарт?.. – Кто?! Так. Что ты?.. Та-ак. Так. Где?! – теперь на лице веселое изумление; Леха дергает башкой, вглядывается в берег… - Погоди… хуясе… Нет, просто я щас прямо напротив. Где-где, на бороде! В тазу плаваю! – трясет головой, словно собеседник может его видеть. – Нет! Никаких без меня движений! Через десять минут! Всё, конец связи!

Прерывает разговор. Встает – чуть качнув катерок: ноздри раздуваются, в тяжелом теле зримо ворочается потенциальная энергия, жаждет перевод в кинетическую. Быстро шагает к штурвалу катера, врубает движок… Ян с банкой пива в руке смотрит на него настороженно. Леха, словно почувствовав его взгляд, оборачивается, наводится на резкость, нервно скалится:

- Янычар, поздравляю: ты попал.

Выжимает рычаг, катер вскидывается, рявкает, рвется.

 

33.ЭНСК – ВОЗЛЕ ЗАБРОШЕННОЙ ЛОДОЧНОЙ СТАНЦИИ. УТРО

Халупа лодочной станции – в окулярах бинокля. Варикозная, старчески облезлая дощатая стена, кривое крыльцо, след от круга и багра, стенд… Мутное окно в паутинную трещинку…

За окном кто-то проходит – мелькает темный силуэт.

Лысый – бледный, вяловатый, тощий мент-капитан, помощник майора Машканцева, - отнимает бинокль от глаз, оборачивается, часто помаргивая. Лысый – в накинутой поверх обычной полицейской формы камуфляжной куртке, в резиновых сапогах, - уныло торчит из буйного куста. Через полянку к нему, пригибаясь, трусит в сопровождении дюжего собровца Леха Машканцев. Собровец – в полной штурмовой экипировке: броня/разгрузка, балаклава, сфера, помповик «Рысь»; там и сям в зарослях – обхватывая полукольцом с суши лачугу, - еще собровцы. Леха – как был в штатском (джинсы закатаны до колен – но мокры и выше), на ходу подтягивает ремешки надетого поверх футболки чужого бронежилета с разгрузкой.

- Скока их там? – Леха, подкатываясь, громким шепотом.

- Вроде четверо.

- Чей сигнал был?

- Да хэ зэ. Аноним. Отстучал и положил трубку. Номер эмтээс, бесхозный…

Леха изымает у Лысого бинокль.

- Откуда звонок, засекли?

- Издеваешься?

- Развлекаюсь, - Леха пялится в бинокль. – А с хуя ли мы верим, что это наши клиенты?

Лысый пожимает плечами с видом полного уныния и безразличия.

- Там четверо - и тут. Чисто на глазок – подходят. Возраст, рост… пол… Прячутся, опять-таки…

- А если це подставные? Не разводят нас, а?

- Да хэ зэ. Возьмем - спросим.

Леха резко отнимает от глаз бинокль, скалится. Тычет бинокль обратно в руки Лысому, вынимает из кобуры табельное.

– Ну погнали?

 

34.ЭНСК, БЕРЕГ БОЛЬШОЙ ВОДЫ – КАТЕР. УТРО

Катер – у самого берега на мелководье. Швартовочный конец примотан к торчащей над водой кривой сосенке.

Ян – один на борту.

Бросает взгляд на часы, кривится, трет морду: щетина.

Вздохнув, берет еще банку пива. Чпокает. Уворачивается от султана бежевой пены, приникает. Ставит банку на скамью, сдержанно рыгает.

Присев на корточки, дергает дверцу шкафчика возле штурвала. Роется: какие-то таблетки, бумажки, монеты, надорванная упаковка презервативов, пачка Голуаза (Ян встряхивает ее – что-то есть! – прихватывает себе), пластмассовые футляры сидюков – хлам, хлам: русский шансон, попса… Вдруг – Нирвана, Невермайнд, 1991. Пиратская бледная обложка – ч/б ксерокс оригинальной, с плывущим за долларовой купюрой младенцем. Привет из юности.

Ян кривовато усмехается. Встает, вертя диск.

Поворачивает ключ, оживляя вхолостую движок. Врубает музыкальную систему. Скармливает щели Нирвану.

Делает погромче – наглый лихой старт, первые аккорды Смеллз Лайк Тин Спирит…

Ностальгически улыбаясь, подергивая в такт башкой, Ян лезет в пачку Голуаза. Непонимающе смотрит на то, что там вместо сигарет: крошечный стеклянный цилиндрик с притертой пробочкой – вроде тех, в которые разливают пробные духи. Только в цилиндрике – белый порошок. Ян осторожно вынимает пробочку, осторожно высыпает крохи порошка на кончик пальца. Нюхает палец, сует в рот, втирает крупинки в десну. Ухмыляется:

- Ну Муха… ц-цокотуха…  

Задраив цилиндрик, сует обратно в пачку. Пачку, помедлив, в карман. Сканирует пейзаж под суицидальный кобейновский кач из колонок. Пустая отмель, безлюдный берег, томный простор Большой Воды, медленно набухающее светом утро. Turn the lights out – it’s less dangerous… here we are now – entertain us… Ян снова помимо воли потряхивает чайником, поднывает еле слышно Курту…

Звонит телефон. Ян озирается. Хватается за верньеру, уводит музон почти в ноль, в бумажный шорох. Телефон звонит. Куртка Лехи осталась лежать в углу палубы – звук идет оттуда. Ян быстро подходит, шарит. Добывает телефон – старый, битый: «частный», резервный аппарат майора Машканцева. На монохромном экранчике – обозначение звонящего: литера Ф.

Ян с сомнением смотрит на телефон. Тот звонит у него в руке – секунду, две, три…

Перестает.

оется

35.ЭНСК – ТАКСИ. УТРО

Фасолька убирает телефон в карман. Она сидит на заднем сиденье такси – оно почти неотличимо от предыдущего. Только мяучит не радио ностальжи, а тянучий азиатский вокал (шлягер? Суры Корана? фиг поймешь), под зеркалом болтается не крестик – а четки.

Фасолька бледна, напряжена, погружена в себя. Вдруг вскидывается на сиденье – водитель сквозь зубы шипит «былять», тормозит...Фасолька смотрит в окно: гаишник машет палкой; несколько полицейских машин – и основательная пробка из «цивильных»; омоновцы с калашами и в камуфляже, серые менты – досматривают автомобили, козыряют, открывают багажники, листают документы…

Фасолька глядит на это с заострившимся, болезненным лицом. Остановивший их такси гаишник приближается, вглядывается, зверски щурясь – видит одинокую уже не юную женщину, замершую за стеклом, раздраженно машет палкой опять – проезжайте, проезжайте. Водила шустро дергает с места.

Фасолька, выворачиваясь на заднем сиденье, провожает взглядом удаляющийся «блокпост».

 

36.ЭНСК – ЗАБРОШЕННАЯ ЛОДОЧНАЯ СТАНЦИЯ. УТРО

Мел – в захламленной комнатке-кладовке; сломанная мебель, трухлявые книжки, толстая сырая труба изгибается от пола к потолку. Тусклый свет из круглой бойницы. Мел с усилием выдирает из большого армейского рюкзака рубчатый шестидесятнический свитер с горлом, утрамбовывает оставшееся, затягивает бечевку – словно гарроту. С рюкзаком в одной руке (вздувая бицепс – тяжелый!) и хэмовским свитером в другой пинает дверь (поверху снабженную ржавой пружиной), перешагивает коридорчик, входит на кухню.

У стола (маленький кемпинг-газ с походным чайником, жестяные и стеклянные банки, россыпь разномастной грязной посуды) – Ронни на табурете, подросток Захар на перевернутом ящике. Кир у окна – спиной к стеклу, сидит на подоконнике, нервно жрет доширак. У Захара вид прибитый. Он похож на зяблую помойную птицу. Ронни – на лице отчетливые, едва поджившие вещдоки ярости Мела, - не смотрит на вошедшего; так бесстрастен, что ясно – на взводе. С пластикой раздраженного робота лезвием здоровенного ножа измельчает на столешнице чересчур крупную шалу. Фольга с остальным продуктом и упаковка голландских папиросных бумажек – рядом.

Мел швыряет рюкзак в угол, свитер поверх.

Кир с хлюпаньем, как японец, всасывает лапшу:

- Так я не понял, нахера теплые шмотки. Лето же.

- Ты меня вообще слушал? – Мел подходит к столу, берет кружку, нюхает. - До границы области фурой поедем. Я договорился. В рефрижераторе, с морожеными баранами. Там минус восемнадцать, ты за два часа околеешь, как генерал Карбышев.

- Кто? – спрашивает Захар. Ему не отвечают. Кир, саркастически:

- Ты по ходу не с тем же волшебником договорился, который нам патроны и камеру подогнал? А то так баранами и останемся. Мороженными, нах.

- Остроумно, – Мел встряхивает жестянку – кофе-растворяшка, еще есть – что-то сыпуче брякает внутри. Захар странно, быстро смотрит на него; сразу опускает взгляд. Мел высыпает содержимое жестянки в кружку.

- Ага, - Кир нервно выскребает остатки доширака. – Аж сам уссываюсь.

Ронни, игнорируя, дискуссию, педантично выравнивает измельченную шалу на папиросном лоскутке.

- Мел, а зачем это все? – Захар, тихо.

- Что? - Мел заливает кофе кипятком из чайника.

- Ну - фура… в морозилке прятаться… как будто нас с собаками ищут… - Захар зябко передергивает плечами. – А про нас, может, вообще не знает никто…

Мел прихлебывает. Молча разглядывает Ронни. Захар, не дождавшись реакции, продолжает на той же монотонной ноте:

- Может, нас вообще никогда ловить не будут. Может, нам вообще никуда не надо уезжать.

- Подождем, проверим? – Мел, хмуро. Захар умолкает. Еще больше нахохливается. Мел, не глядя на него, обходит стол и останавливается над Ронни. Тот  отложив свой свинорез, подрагивающими пальцами, но очень тщательно сворачивает самокрутку. Мел прихлебывает, показывает оттопыренным пальцем:

- Это что?

Ронни, на секунду подняв на Мела угрюмый взгляд, молча продолжает сворачивать.

- Убери.

Ронни игнорирует. Мел, сыграв скулами, накрывает самокрутку и пальцы Ронни свободной ладонью. Весомо:

- Ронни, брат. Разбежимся – и задуйся хоть наглухо. А пока - я за тебя отвечаю.

Ронни смотрит на Мела снизу. Измордованная морда опасно подрагивает – будто от мелкого тика.

- А ты мне кто? Мамочка?

- Я тебе командир.

- А я дембельнулся нах! – Ронни, щерясь, выдергивает из-под ладони Мела свои пальцы; из папироски от резкого движения щедро сыплется трава. Ронни швыряет самокрутку на столешницу, вскакивает, с грохотом двинув табурет. Мел ставит кружку на стол. Ронни резко вскидывает навстречу Мелу оттопыренный средний палец. Истерически:

- Пошел ты, Мел! Пошел ты!..

В черных глазах Мела – сполох ярости; Кир и Захар замирают; мгновение чреватой нестабильности – сейчас Мел взорвется, врежет Ронни; а тот ответит; а…

Полыхающий взгляд Мела гаснет: упала заслонка. Мел демонстративно вскидывает ладони. Шероховатым столярным голосом:

- Тебе жить.

Не глядя ни на кого, выходит в коридорчик, грохает дверью кладовки. Кружка остается на столе. Ронни опускается обратно на табурет. Зло раскурочивает неудавшуюся самокрутку. Достает другую бумажку. Ладонью принимается сгребать траву на нее.

Захар теребит ворот, словно ему душно. Вдруг тоже вскакивает - и выскакивает прочь из кухни, через коридорчик, толкает дверь, вылетает на крыльцо…

И сталкивается нос к носу с собровцами: с разных сторон они стягиваются к халупе, прямо перед крыльцом – майор Машканцев с пистолетом в окружении нескольких здоровенных, будто звезды американского футбола, штурмовиков (Леха, впрочем, и без брони не уступает им калибром). У одного в руках таран для вышибания дверей – огнетушитель-переросток.

Тянется резиновая секунда всеобщего подвисания…

Лопается – расплескиваясь звуком и движением.

- Менты!.. – Захар, сипло, истошно – Шухер, мен…

Кидается обратно в дверь – но громадный собровец припечатывает его в бедро торцом тарана. Захар, как кукла, отлетает в стену, от стены – на колени; получает берцем сбоку в харю – мотнув башкой, выбросив лоскут кровавой слюны, рушится на доски крыльца и там остается. Запинаясь об него, стукаясь литыми плечами в узком проеме двери, собровцы рвутся в халупу. Леха – за ними, среди них.

Судорога броуновского насилия: всё хаотично и одновременно. 

Коридорчик мгновенно и до отказа забит мощными телами собровцев.

Из двери кладовки в него с ревом, замахиваясь, выпрыгивает Мел – прямо на Леху. Лобовое столкновение, большой бабах – опознать друг друга они не успевают; Леха - он гораздо массивней, - облапив Мела, сносит его обратно в кладовку, они рушатся на пол.

- На пол! На пол!..

В кухню врываются собровцы: безлицые терминаторы из футуристического кошмара - в балаклавах, в своей броне из космооперы, с вороненым железом для убийства в руках. Все отчетливо похоже на то, как Мел и компания врывались к Саяфу – только теперь роли сменились, и Власть, как ей положено, выглядит страшней и безжалостней.

- Всем лежать!..

Кир головой вперед выпрыгивает в окошко, вынося раму, разбрызгивая мутное стекло. Ронни, напротив, бросается на ментов: рожа перекошена, свинорез в руке, вопль. Резкий круговой мах – один терминатор с уханьем отшатывается, зажимая разваленную клинком щеку, из-под перчатки с обрезанными пальчиками волной хлещет кровь. Ронни делает еще выпад – грохочет, и заряд помповика швыряет Ронни спиной на стол. Вместо горла у него алая, почти непристойная влажно-вывороченная морская звезда, лицо – белая маска в багровую крапинку. Второй выстрел разворачивает ему грудь и отбрасывает на пол. Идеально свернутая самокрутка лежит на столе – испачканная артериальной кровью.

В кладовке Леха и Мел вскакивают – Мел хватает отломанную ножку стула, Леха наводит на него пистолет… И снова миллисекунда обалделого паралича: опознают друг друга. У Мела, вмерзшего в воздух с деревяшкой в деснице, в позе матроса-гранатометчика с картины Дейнеки, глупо приоткрывается рот. У Лехи лицо – как у глиняного голема. Из-за широченной Лехиной спины уже лезут стволы собровцев. Леха мучительно, как пловец из водоворота, выныривает из этой неподвижной секунды, бьет по стволам, отводя их, страшно каркает:

- Не стрелять!!! Не стрелять!!! Я сам!!!

Прыгает на Мела. Тот нелепо даже не бьет – скорей, отпихивает майора ножкой стула. Леха, вообще не замечая этого, вздергивает Мела в воздух, шарахает об пол, рожей в доски, падает сверху, ломит руки, зажимает запястья в никелированных браслетах. Рык, хрусь, рушатся предметы, вокруг и над – собровцы как живая камуфляжная стена, седи них – Лысый, узкий, вялый, по контрасту кажущийся представителем другого биологического вида. Леха, прижимая хрипящего, бьющегося Мела коленом к полу, шарит по всем жуткими, бешено-бессмысленными шарами, цепляется за силуэт Лысого:

- Стас!.. – хрипит Леха. – Постой с ним!..

Стас – Лысый - шагает к Мелу. Леха подбрасывает свою тушу с пола, распихивая собровцев, кидается на кухню: тоже собровцы, вынесенное окно, тело Ронни в луже крови, один из ментов присел над ним на колено.

- Четвертый?.. – хрипит Леха.

Собровец у окна – бегло глянув наружу:

- Взяли.

- Этот жив?.. – кивок на Ронни. Собровец, стоящий на одном колене, отрицательно мотает головой и чикает пальцами: готов, «двухсотый».

- Еще кто-то?..

- Чисто, - один из терминаторов.

Леха разворачивается, кидается обратно в кладовку. Пара собровцев – смотрят из прорезей выжидающе; лысый капитан Стас – равнодушно, слегка вопросительно; Мел (ворочается на пузе, дышит со свистом, мучительно задирает голову), - то ли с ненавистью, то ли с ужасом, не понять.

- Все вон. Стас - снаружи подежурь.

Собровцы неуверенно выметаются, Стас шагает следом – послав начальнику уже отчетливо вопросительный взгляд; Леха бешено машет – вон! Толкает дверь. Еще до того, как щелкает язычок, рывком переворачивает Мела – и дает ему в рожу, раз и еще раз.

- Идиот!.. – орет шепотом, нависая, давя. – Ты что наделал?! Ты хоть понимаешь, идиот, что ты наделал?!..

Мел, булькая разбитым ртом, пялится на Леху снизу  черными зенками.

- Кто стрелял?! – трясет его Леха. – Ты?!

- Я вас… дядь Леш… не понима…

- Идиот!!! – Мелов чайник мотается туда-сюда, Мел прикусывает язык. – Отвечать, быстро!.. Ты стрелял??!! Ты?! Ты?!

- Н-нет!.. - сипит, наконец, Мел.

- Кто?! – рывок, лязг зубов. – Кто?!

- За…хар…

- Кто из них Захар?!

- Мел…кий…

- Где ствол?! – Мел мучительно щурится, видно – сейчас опять будет отпираться, Леха опять мощно встряхивает его: - Идиот!.. Нет времени!..

- За трубой!.. – сипит Мел, дергает лаково-бордовым подбородком. – Там!..

Леха вскидывается, прыгает к толстой трубе, змеящейся по стенке. Шарит за ней, с треском выдирает револьвер системы «наган» – торчат полоски скотча, которым он был прилеплен к трубе вместе с полиэтиленовым пакетиком, полным патронов.

- Еще есть?! – нависает над Мелом. Тот отрицательно мотает башкой, сплевывая юшку себе же на шею. Леха, торопясь и путаясь, запихивает револьвер и патроны в гнезда разгрузки. Рушится опять рядом с Мелом - тот рефлекторно шарахается. Хватает Мела за грудки, скручивает окровавленный жгут в кулаке, рвет на себя, страшным жарким шепотом:

- Кто стрелял – ты не видел!.. Получил в репу, поплыл!.. Где ствол – не знаешь!.. Понял меня?! – встряхивает. - Понял?!

Мел судорожно кивает. Леха, дыша практически так же часто и тяжко, как Мел, отстраняется немного (но ворот не выпускает), плющит жутким взглядом. Словно спохватившись, лезет в карман, вытаскивает пакетик с патронами; звякает им, опять нагибается к Мелу - глаза в глаза:

- Кресты зачем?! – встряхивает молчащего Мела. – Что значат?! Это хэ?! Холостые?!

- Да, - тихо.

- Тебе сказали, что это холостые?! – встряхивает.

- Да.

- Кто сказал?!

Мел молчит, глаза сужаются; Леха встряхивает.

– Кто дал тебе ствол?! Саяфа – кто выбрал валить?! Кто?! Имя!..

Разбитое лицо Мела каменеет: не отвечу.

- Идиот!..

Леха замахивается свободным кулачищем – с зажатым в нем пакетиком патронов. Мел сжимается, зажмуривается – готов принять удар. Леха удерживает себя на замахе, миг-другой балансирует со вскинутой кувалдой, желваки ходят… Роняет кулак, отбрасывает Мела, встает. Не глядя больше на него, на ходу пряча патроны, толкает дверь:

- Этого пакуйте.

За его спиной лысый Стас и собровцы входят в кладовку. Леха танком прет к выходу, вываливается на крыльцо. Жадно, сипло дышит, озирается. Возле халупы теперь не протолкнуться – несколько полицейских машин, автозак-фургон, деловитые собровцы. Один – весь в крови и марле, товарищ заканчивает перетягивать ему бинтами лицо – поперек распоротой щеки. Подросток Захар - без сознания ничком, руки стянуты сзади. Кира – тоже в браслетах, но бьющегося в истерике, -  двое собровцев волокут к фургону. Кир орет на предельном заводе:

- Суки!.. Вы блядь суки не русские ни хуя!.. Предатели ебучие!.. Пиздец вам!.. Наша власть русская будет – пиздец вам всем!.. Предатели, суки!.. Это наша страна!..

Леха, расхристанный, окровавленный, похожий сейчас на разъяренного бандерильями быка, сквозь мутную пленку амока пялится на дрыгающего ногами Кира. Быстро шагает к нему с крыльца. Собровцы шарахаются с траектории майора. Леха тычком обеих ладоней вышибает Кира из рук конвоиров-носильщиков – те не рискуют возразить. Кир летит на траву. Извивается, пытаясь отползти на спине. Верещит на одной ультразвуковой ноте. Леха громоздится над ним, страшный, как бог языческой бойни. Вдруг пинает носком ботинка – даже не очень сильно, это скорее символ. Ровно – и оттого реально страшно:

- Слушай сюда, говно. Это не твоя страна. Это - моя страна.

Неторопливо идет за елозящим, как червяк, не перестающим вопить Киром, снова пинает его.

- …И власть тут - моя. И будет всегда моя.

- …Товарищ майор… - кто-то из собровцев, неуверенно.

Леха не реагирует (а также не видит Мела, которого выводят на крыльцо другие собровцы и Лысый; не видит двоих ментов, вытаскивающих труп Ронни…) – он смотрит сейчас только на Кира, обращается только к нему. Пинает.

- …А  ты, пидор, будешь свое гнилое очко подставлять уркам на зоне. И дышать, когда я тебе разрешу.

- …Алексей Викторыч?

Леха только чуть морщится и дергает головой – словно комар зазуммерил над ухом, досадил. Пинает Кира.

- …Если я тебе разрешу. Так что начинай молиться… - пинает, - прямо щас… - пинает, - чтобы я тебе… - пинает, - разрешил.

- Леш? - вялый голос лысого Стаса.

Леха снова досадливо дергает башкой. Еще пару секунд, раздувая ноздри, смотрит на грязное елозящее подвывающее пресмыкающееся у себя в ногах. Пинает еще разок, с силой. Слегка улыбается безадресно – будто мимолетному приятному воспоминанию. И только потом оборачивается к Стасу.

- Что? – почти благостно.

Стас меланхолично кивает вбок. Взгляд Лехи смещается.

Метрах в десяти возле кустов стоит растрепанный Ян. Джинсы мокры почти по бедра, руки за голову, тупорылый «бизон» собровца целит в бок.

Ян молча, завороженно глядит на Леху.

Выражение сытой благости смывает с Лехиного лица. Дергая им, будто в тике, Леха орет на друга:

- Я, блядь, чё те - не ясно сказал!.. сидеть!.. в гребаной лодке!..

 

37.ЭНСК, ЛИЦЕЙ - ТУАЛЕТ. УТРО

Дверь школьного сортира взвизгивает петлей, шарахает алюминиевой ручкой в грязно-белый стенной кафель.

Ян вваливается, шагает к короткому ряду умывальников, швыряет на пол рюкзак, врубает холодный кран, вцепляется руками в край раковины. Секунду моргает красными, в прожилках, буркалами на свое отражение в захватанном зеркале. На зеркале написано маркером «сосу за так 890532…» - дальше смазано. Лицо у Яна осунувшееся, нехорошее, глаза ошалелые. Дышит нервно. Ян кидает в рожу пригоршню воды. За дверью мелодично гремит звонок. Ян, не закрыв кран, резко двигает к туалетным кабинкам, защелкивается. Выдергивает из кармана пачку Голуаза. Из нее – пузырек с белым порошком. Высыпает половину на тыльную сторону ладони. Ладонь дрожит. Приникает ноздрёй, втягивает… кашляет…

Замирает: скрип двери, голос – трудовик Павел Кириллович:

- …очень даже нормально, - металлическое клацанье,  пауза. – В отличие от вас.

- Я… не понимаю… - еще мужской голос, растерянный.

 - А вы сделайте над собой усилие.

Ян упихивает пачку Голуаза в карман, прижимает ладонь к носу, чихает глухо раз и еще раз. Выходит из кабинки. Павел Кириллович и физрук Ярослав глядят на него от раковин. Павел Кириллович изящен и спокоен, как всегда. Держит маленькие крепкие кисти перед грудью, как хирург на операции. С них капает вода. Ярослав будто шомпол проглотил, круглые зенки филина.

- Коллеги? – Ян, бравурно шмыгая носом, на ходу подхватывает рюкзак.

- Ян Иванович? – Павел Кириллович, с интересом. – Все в порядке?..

- Лучше всех! – Ян выскакивает в дверь. Павел Кириллович глядит ему вслед, чуть изогнув бровь. Подносит ладони к сушилке; та оживает с сиплым ревом.

 

38.ЭНСК, ЛИЦЕЙ – КЛАСС. УТРО

…Знакомая аудитория, знакомые лица в знакомом порядке: Ванька Мельник – с Толей Петриком, Егор – с планшетом и гематогеном, Лиза – с неземными очами, Глеб Янсма – с наушниками и педантично располосованной бумагой (на сей раз он всю дорогу складывает не кораблики, но самолетики)… Ну и т.д. Негромкий гомон, непременные девайсы в руках, вспышки, писки. Ванька, мрачновато-взвинченный, рубится с Петриком в танчики на телефонах, поглядывает на Яну, отвлекается – и получает снаряд под башню. Петрик торжествующе вопит «йу-ххууу!». Дверь распахивается, быстро, нервной походкой входит Ян. Невольно сразу же смотрит на Ваньку Мельника. Тут же отдергивает взгляд. Ванька бросает свой телефон на парту, ухмыляется; Петрик вообще сияет. Егор втягивает голову в плечи, весь уходит в свой планшет.

- Всем привет, - Ян, с избыточным, нервным бодрячеством; бросает рюкзак на стол. – Сегодня мы…

Умолкает. К доске прикноплена цветная А3 распечатка мастерски сделанного в более-менее анимешной технике рисунка: Ян – вполне узнаваемый, в джедайской хламиде а-ля Оби Ван Кеноби, - фехтует с ушасто-волосатым Мастером Йодой. Только дуэлируют они не на световых мечах, а на собственных членах. На полотне Ян-Кеноби, весь перекошенный, как раз получает мохнатым гиперхером по голове. Подпись: «Конец Обиваныча».

Ян внимательно разглядывает кусок искусства. В классе - сдавленные смешки. Папарацци Петрик, скалясь, «от бедра» снимает Яна и плакат смартфоном на видео.

- Искрометно, - говорит, наконец, Ян. – Дерзко.

 Еще волна смешков. Ян поворачивается к классу.

 – Почёл бы за честь поболтать с автором о живописи и анатомии. Мм?

Озирает аудиторию; Петрик нагло скалится в шестьдесят четыре зуба, Ванька тычет указательным в свой телефон, Глеб Янсма отрешенно внимает музону в наушниках, Егор Машканцев прячет объемистое тело за раскрытым учебником, как глупый пингвин – в утесах. Яна, тезка, смотрит в сторону, вид недовольный. Ян ернически вздыхает:

– Видимо, «же суи Шарли» я от вас не дождусь, - шагает к доске. – Видимо, вы у меня фанаты Бэнкси. Ну что ж... – берется за плакат.

У Егора на планшете – в открытом вайбере или мессенджере – с писком выныривает стайка поощрительных эмодзи. Егор быстро оглядывается: Ванька Мельник показывает ему большой палец. 

Ян педантично – тщательно выдергивая кнопки - отдирает распечатку. Шмыгает носом. Руки по-прежнему трясутся. Движения Яна чуть неестественны, разрегулированы: одновременно слишком импульсивны и жестко-механистичны. Ученики уже малость недоуменно приглядываются к нему: учитель на взводе = опасность, азы инстинкта школьного выживания.

- Вернемся к теме занятия, - Ян складывает распечатку, падает задницей на ребро стола. - По учебному плану тема у нас сегодня – «Революция тысяча девятьсот пятого – девятьсот седьмого годов, начало», - Ян уже сложил распечатку вдвое, вчетверо, в восемь раз… - Напомните мне, какое там было начало?.. – неизбежная заминка, вечный доброволец Таня Наговицына приподнимает руку. – Татьяна?

- Кровавое воскресенье?

- Принято. А что это было? Когда? – Ян бездумно пихает тугой квадратик бумаги в карман и не впервые промахивается. Взгляд его все время возвращается к Ваньке Мельнику и отскакивает от него.

- Расстрел мирного, ну… шествия рабочих… в январе тыща девятьсот пятого…

- И куда у нас рабочие мирно шли?

- К дворцу… к Зимнему.

- Зачем? – Ян раздраженно отбрасывает сложенную карикатуру на стол, трет нос.

- Подавать прошение… царю.

- Петицию. Так. Чтобы что?

- Ну, жизнь чтобы стала лучше, - Таня сбита с толку. - Условия жизни. Труда.

- Получилось у них?

- Н-нет. По ним солдаты стали стрелять. Многих убили.

- Так. А возглавил это злосчастное шествие кто? – Таня открывает было рот, Ян останавливает ее жестом: - Спасибо, Татьяна. Дадим слово вашим собратьям по рабочему классу. Итак?

- Ленин? – Петрик, скоморошьи.

- Не совсем, товарищ Петрик.

- Тогда Сталин.

- Давайте, Анатолий, мы остановимся раньше, чем вы по логической цепи доползете до Путина Вэ Вэ, - хихиканье; Ян кивает Кристине Цой – поднявшей руку (и глаза от смартфона). – Кристина?

- Священник Георгий Гапон, - рапортует Кристина.

- Перфектно. И как же батюшка дошел до жизни такой? – Кристина быстро ныряет обратно в телефон, Ян приподнимает ладонь. – Пока Кристина читает статью в Вики… а статья длинная, и в ней есть пара ошибок… - смешки. – Кто-нибудь что-нибудь помнит про священника Гапона?

- Точно, поп Гапон. Провокатор, да? – говорит вдруг Ванька Мельник.

- Чей? – Ян смотрит, наконец, на Ваньку прямо.

Ванька пожимает плечами:

- А чьи бывают? Пиндосский, не знаю, - смешки. – Ментовский, не?

- Что ж, была такая версия, - Ян кивает, вдруг вынимает из кармана телефон. - Кто-то из вас слушал Оксимирона?

В классе переглядываются – не столько из-за вопроса, сколько из-за резкости виража. Что-то с историком не так. Или он всегда такой стремный? Глеб Янсма кривится в ухмылке, подергивая башкой в такт своей, неслышной музыке.

- Кто-то слушал, Ян Иваныч, - Яна, негромко. Она серьезно разглядывает Яна – словно озабочена его поведением. Ванька искоса глядит на Яну.

- Отлично, тезка, - Ян, не отрываясь от телефона: деловито тычет пальцем в экран.

- За либеральный рэп топите, Ян Ваныч? – Ванька, с нагловатой ревнивой иронией.

- Либеральный рэп – это как квадратный дождь, - Ян продолжает копаться в телефоне.

- Оксюморон, – вдруг иезуитски комментирует Петрик. В его квадратной челюсти морпеха учёное словцо явно неуместно и оттого - солоно, как хитрое ругательство.

- Орёл, товарищ Петрик… сечёте игру слов… Но заблуждаетесь... Не оксюморон, а просто фигня… на постном… - из телефона Яна звякает музыка, тревожно-агрессивные клавишные. Ян поднимает взгляд. – Вот, послушайте.

Бит, резкий голос Оксимирона:

- Все переплетено – море нитей, но потяни за нить – за ней потянется клубок… этот мир - веретено, совпадений ноль…

Десяток-другой секунд подростки – кто невозмутимо, кто с явной оторопью, кто – подхихикивая и перемигиваясь, - слушают конспирологическую скороговорку Окси. «…Мой город устает чинить за деспотами власть, в разрезе предстает причинно-следственная связь, и там все переплетено, везде Сатирикон, бездействие закона при содействии икон…»

- Ну и так далее.

Ян вырубает песню, отталкивается от края стола. Идет по классу. Движется так, словно кто-то внешний дергает его за ниточки - а Ян, спохватившись, всякий раз обрывает эти дерганья на полуфазе. Говорит тоже нервно, резко – хотя и по-лекторски четко:

- Георгий Аполлонович Гапон. Священник, трибун, глава общества «Собрание русских фабрично-заводских рабочих города Санкт-Петербурга». Никаким провокатором и полицейским агентом он, по всей видимости, не был. Хотя убьют его в итоге именно за это. Всего-то через год, в марте тыща девятьсот шестого… Незаурядный человек. Страстный. Амбиции, способности. Красавец, харизматик, оратор уровня «бог». Верил в свою великую миссию. И многие другие в него верили. Повел тысячи рабочих к Зимнему. После расстрела шествия бежал за границу. Варился там в эмигрантском революционном котле. Со всеми перессорился, вернулся в Россию. И закончил повешенным на крюк на даче под Питером.

Останавливается, покачивается с пяток на носки. Резко разворачивается. От Яна бьет жестким нервным излучением – будь тут соответствующий счетчик Гейгера, шкалило бы.

- А приказал убить Гапона еще один незаурядный человек. Евно Фишелевич Азеф. Глава Боевой организации партии социалистов-революционеров. Эсэров. Организатор самых громких политических терактов. И при этом - как раз настоящий провокатор, агент Департамента полиции аж с тыща восемьсот девяносто второго года. И даже нельзя сказать, на кого он работал – на революцию или на охранку. Он просто и за черных, и за белых в шашки играл. В Чапаева… - Ян, имитируя звук удара, раз-другой щелкает пальцами по воображаемым шашкам на воображаемой доске. – Трупы только так отлетали. Вот и Гапона он велел… - еще один щелчок, чпок губами. – Чисто как предателя, которым Гапон не был, - Ян усмехается. – Самого Азефа разоблачат через пару лет. Но он благополучно сбежит. И умрет уже в восемнадцатом году, в Берлине. Отсидев в тюрьме Моабит - в качестве русского шпиона. И зароют его на кладбище Вильмерсдорф в безымянной могиле номер четыреста сорок шесть…

Ян вновь приостанавливается, трет переносицу. Потерял нить? Нет, не потерял:

- А у нас ниточка тянется к третьему незаурядному персонажу. Сергей Владимирович Зубатов. В юности грешил социализмом, даже из гимназии его за это вышибли. Он все понял, исправился, дослужился до самых верхов Охранного отделения. Сеть политического сыска по всей России, – это во многом личная Зубатова заслуга. И широкое использование провокаторов – тоже. Но и увлечений юности Зубатов не забыл. Изобрел концепцию «полицейского социализма». Он же - «зубатовщина». Смысл в том, что раз нельзя победить рабочее движение - надо его возглавить. Сделать управляемым. Отобрать инициативу у революционеров. Была создана широкая сеть рабочих кружков, подконтрольных Охранному отделению. Но в девятьсот третьем году Зубатова вышибли в отставку. Нюх потерял Сергей Владимыч, начал интриговать против министра внутренних дел фон Плеве, человека всесильного. Ну и всё, пинка под зад. А роль мирного посредника между рабочими и властью… под отеческим оком спецслужб… роль, придуманная фактически именно Зубатовым… досталась фактически именно Гапону. Знало бы начальство, как все повернется, - Ян постукивает пальцами о чью-то парту на ходу. – Ах да. Министра фон Плеве еще летом девятьсот четвертого взорвали нафиг. И организовал теракт – кто?.. – мажет взглядом по лицам слушателей. – Правильно, Евно Азеф.

Ян оказывается возле своего стола. Снова присаживается на край. Выглядит усталым.

- Зубатова Азеф, кстати, тоже пережил – на год. Зубатов в марте семнадцатого застрелился. Узнал про отречение Государя Императора, встал из-за обеденного стола, вышел в соседнюю комнату - и бабах из револьвера…

Ян постукивает себя по правому виску.

- Обиваныч, на себе не показывай! – чревоверещит углом рта Петрик-затейник. Но в основном лица подростков тревожно-серьезны: бинарный эффект странного состояния препода – и его ораторского слалома от рэпа Оксимирона к непонятному покуда выводу. Взгляд Яна перескакивает с одного лица на другое, - несколько раз возвращаясь к Ваньке.

- Вы сейчас думаете: к чему он это всё? – Ян распрямляется. Смыкает ладони, сплетает пальцы. – Вот к чему. Всё переплетено. От человека к человеку, от события к событию, - миллионы нитей. Можно их из нашего пятого года в прошлое протянуть. К народовольцам, к народникам, к декабристам… к Радищеву, Пушкину, Герцену. И в будущее можно… К убийству Столыпина. К семнадцатому и гражданской. К красному террору и репрессиям… Вот прямо досюда… - потрясает сцепленными в замок кистями, словно в гротескной имитации мольбы. - До новостной ленты, фэйсбука, до статьи двести восемьдесят второй… До нас с вами. Всё переплетено, - Ян напрягает ладони, хрустит костяшками, криво усмехается. – Нити сплетаются в узор. В орнамент. У каждой цивилизации, у каждой культуры, нации – этот орнамент свой, неповторимый.

Яна слушают внимательно, почти зачарованно: не столько ход его мысли (довольно смутный) подчиняет – сколько тревожная, неправильная, безошибочно ощутимая энергия, прущая от него, незримо прошивающая аудиторию.

- ...Но сам орнамент всегда состоит из повторяющихся элементов. В нем есть ритм. Бит, - Ян, разлепив пальцы, отбивает короткую серию указательным по краю стола. – Если угодно – матрица. Сейчас же модно говорить про «русскую матрицу». Где ее только не ищут. Можем поискать и мы. В этих ниточках, в этом… - Ян показывает пальцами, как рыбак калибр пойманного окуня, - …кусочке орнамента вокруг пятого года. Тем более, что матрица там действительно есть. Реальная триада русской общественно-политической жизни: маргинализация, провокация, террор…

- Биип! Русофобия детектед! – неутомимый Петрик  голосом мультяшного робота. Ванька ухмыляется.

 – Объясняю... – Ян наставляет на Петрика палец, как красноармеец с плаката. И осекается: у Ваньки звонит телефон.

Яна вздрагивает, впервые за урок смотрит на Ваньку.

Ванька хватает трубку.

- Иван, ответьте, - Ян, поспешно.

Но Ванька уже сбрасывает звонок, извиняющимся жестом вскидывает ладонь:

- Сорян, Ян Ваныч.

Ян медлит, глядя на Ваньку: хочет сказать - и не решается... Телефон снова звонит.

- Возьмите трубку, - Ванька смотрит на Яна с сомнением. – Берите-берите.

Ванька, вздохнув, жмет на прием, вылезает из-за парты.

- Ма-ать?.. У меня урок ваще-т...  – толкает дверь.

 

39.ЭНСК, ЛИЦЕЙ. УТРО

- …фавелы, притоны, горсовет, политтехнологи, кредиторы, синод… Вся картина мира тех, кто вашей давно противится как секта… ведь у всего - не единый архитектор…

Голос Оксимирона – в наушниках человека, резво идущего через двор к дверям Энского лицея: мы смотрим его глазами. Баннер про 1 СЕНТЯБРЯ ДЕНЬ ЗНАНИЙ с иконостасом ролевых моделей – на месте…

- …Всё переплетено, мне суждено тут помереть еретиком… ваша картина мира – сетка…

Вот визитер уже вплотную к двери, рука извлекает из кармана красный прямоугольник…

- …Полотно, текстильная салфетка, будто работала ткачиха или швейка, и там все перепле…

Дверь распахивается – выстреливает рослого юношу: попадание в плечо визитеру – по касательной, но чувствительное. Рэп затыкается. Юноша, сломя голову, несется к калитке на улицу. Это Ванька.

- Эу!..

Визитер поднимает с крыльца выбитый из руки красный прямоугольник – ксиву ФСБ; подхватывает выпавший из уха наушник на тонком проводке. Визитер – Максим: хороший серый костюм, пижонистый – но со вкусом подобранный,- галстук. Глядит вслед Ваньке (тот выскакивает за калитку), фыркает, с чувством:

- Лемминги.

Качнув головой, вправляет наушник в ухо.

…Музыку больше не слышно. Только Максим насвистывает, шагая по пустому школьному коридору. На мгновение замедляется воле стенда с фотографиями – цепляется взглядом за фото:

 ЯН НЕВЕРОВ…

Останавливается у одной из дверей: элегантный силуэт в белом свете, бьющем вдоль коридора из дальнего окна...

Входит.


« Назад

 

© Анна Старобинец 2017-2018