ru
ru
ru
 
Официальный сайт Анна Старобинец

Рассказ «Паразит» (из сборника «Икарова железа»)

Главная / Книги / Книги для взрослых / Рассказ «Паразит» (из сборника «Икарова железа»)

Паразит

Мы едем к самому главному храму, мимо толпы. До сих пор мы в коломенском НЦИЦ жили, но презентацию Отец решил проводить здесь. До презентации еще сутки, но очередь уже выстроилась - мы едем по Москве часа два или три, а очередь все тянется за металлическим ограждением.

Наш микроавтобус старенький, с черными занавесками на окнах и с надписью «Ритуал». Я сначала все удивлялся, я-то думал, что нас торжественно повезут, но потом догадался, что это хитрый обманный ход: чтобы люди в толпе не поняли, кто мы и кто с нами, и не кинулись бы нам под колеса.

Едем ночью, но все равно очень медленно из-за пробок, так что я эту очередь могу хорошо разглядеть. Я вижу, что там у них ужасная давка, не развернешься; одни стоят безвольно, опустив головы, как будто лошади в стойле, другие толкаются, третьи падают, их топчут, и кто-то тянет к ним руки – не то ударить, не то поднять и обнять. Еще я видел, как какая-то девушка с большим животом пыталась оттуда выбраться, перелезть через ограждение, но полицейский ее ударил дубинкой, прямо по животу, а ведь там, наверное, ребеночек был.

Полицейских на улицах много, через каждые метров десять они стоят. А вдоль дороги - автозаки рядком и скорые.

И так это все вместе нехорошо выглядит, как будто не на чудо люди идут любоваться, а что-то дурное задумали. И даже как будто не люди они вовсе, а змей многоголовый, которого поймали в ловушку, чтобы он не съел город. Когда-то мне кто-то рассказывал сказку про многоголового змея, который напал на город, но я не могу ее вспомнить, поэтому хочу, пока едем, придумать свою для Павлуши, да только вот Отец меня с мысли сбивает криком:

- Дурак, закрой занавеску!

Чего кричать. Они все думают – раз я немой, значит, еще и глухой, да к тому же еще и дурак. А я все слышу, просто язык мой не подчиняется мне, таким уж меня создал Господь, в которого они тут все верят или по крайней мере делают вид. Сам-то я не уверен, есть на свете бог или нет, не видел я его никогда, а если просил его о чем-то в молитвах, он не откликался и просьбы не выполнял. Возможно, я молился как-то неправильно и он меня поэтому не услышал, хотя вот Павлуша всегда меня понимает, когда я говорю про себя, так что, я думаю, господа либо нет, либо он меня очень не любит и не хочет, чтобы я с ним говорил. Зато Павлуша любит меня, он только от меня принимает водичку, и слушает мои мысли и сказки. Я их рассказываю у себя в голове и знаю, что он все понимает.

А несколько раз, когда мы с Павлушей оставались одни, он позволял моему языку шевелиться, и я на самом деле произносил какое-то слово – к примеру, «холодно», «больно» - как будто бы это он за меня говорил. Но это только после гигиенических процедур или когда ему еще пытались делать питательные инъекции – он ведь не кушает у нас ничего – а я потом оставался, чтобы все там прибрать. Павлуша на инъекции реагировал плохо – что бы ни вкалывали, даже простую глюкозу, он тут же скрючивался, как будто болел живот, и срыгивал серебристую слизь. Они уходили, а я подтирал и говорил ему – у себя в голове – Павлуша, ну что же ты, мальчик, ведь это глюкоза, нам доктор объяснил, что это просто как сахар, она полезная, нельзя ведь совсем не кушать… Никто другой не хотел за ним убирать, прикасаться к густым и блестящим лужицам – а по мне так обычная рвота или, скажем, мышиный помет ничем не лучше и даже хуже, потому что воняет, а его эта слизь была похожа на ртуть из разбитого градусника и пахла яичком, оттиралась быстро и хорошо. Я прибирал, а ему было больно и холодно, и он смотрел на меня своими немигающими глазами и пел – гудел чуть слышно, с закрытым ртом, как будто стонал, но очень красиво и мелодично. Павлушина песня была как мед, она втекала в меня и наполняла густым, янтарным, горько-сладким блаженством, во рту появлялся привкус, какой бывает, когда пожуешь пчелиные соты. Потом язык начинало покалывать, как будто его легонько кусали пчелы, и я понимал, что это Павлуша своим пением оживляет мой мертвый язык, чтобы я мог сказать за него какое-то слово или даже несколько слов.

___

 

- …Задерни, кому говорю! – ревет Отец еще громче.

На самом деле никакой он мне не отец, отец мой умер давно от пьянства, а просто поп в рясе. Но все его называют отцом – он сам так требует – а я хотя и не могу сказать вслух, но про себя зову так же. В каком-то смысле он похож на отца – такой же шумный и злой.

– Не видишь, убогий, оно на улицу боится смотреть!? – Отец трясет меня за плечо, потом тянется было сам задернуть черную штору, но на повороте качает, Павлуша подается вперед, и Отец отдергивает мясистую лапу, испугавшись, что случайно коснется павлушиной кожи. А чего тут бояться? Не понимаю. Кожа у него сухая и гладкая, со стальным отливом, как спинка жука. Я лично жуков люблю. Они не кусаются.

- Не понимает он вас, Отец, - подает голос Доктор с заднего сиденья. - Он глухонемой. А оно от ваших криков пугается.

Павлуша и правда нервничает, глаза его отсвечивают лиловым. Но, мне кажется, ему все же хочется смотреть в окно, поэтому я не задергиваю черную штору. И еще потому что я обиделся, что они про меня сказали «глухонемой», а про Павлушу – «оно». Почему-то они по имени его не зовут. А по мне так если у мальчика было имя, то оно никуда не денется, даже если с мальчиком что-то и сотворили… Вот у Доктора – у него действительно имени нет, эти доктора у нас на проекте постоянно меняются, не запоминать же мне каждого. Только Василевского, самого первого, я запомнил. Это он придумал проект, он был известный ученый. Правда, при нем проект назывался не «Божественная метаморфоза», а просто «Метаморфоза». А Отец уже потом к нам приехал, на стадии куколки. Он сказал, такие проекты можно только под эгидой церкви вести, а иначе получается богохульство. А Василевский ему сказал, что бог тут вообще ни при чем, это просто научный эксперимент, и не надо тут, сказал, кропить мне подопытного этой вашей водой, для кокона брызги вредны. Этот спор я собственными ушами слышал, я как раз отмершие корочки с кокона собирал, а они при мне не стеснялись, они думали, раз я немой, значит еще и глухой и вообще дурак. А я не дурак. Я все понял. Отец после того разговора Василевского из проекта прогнал, и всю его научную группу прогнал, как будто и не было их никогда. Он и меня бы прогнал – да только больше никто не хотел в одной комнате с куколкой жить и корочки с нее собирать, а я был не против. К тому же Отец думает, раз я немой, значит ничего неправильно в телевидении не скажу. Да и не зовут меня в телевидение.

Наш НИЦ переименовали в НЦИЦ - Научно-Церковный Исследовательский Центр это значит - а раньше он был просто научный, не церковный. А Василевского вроде как в тюрьму посадили, только никто не знает, за что, а может быть, знают, но не говорят. Про Василевского сейчас запрещено говорить, только я могу говорить, что хочу, в своей голове, потому что меня никто, кроме Павлуши, не слышит.

Потом Отец и других докторов прогонял – сам на работу брал и сам прогонял, если ему не нравилось, что они в интервью говорят. Отцу нравится, чтобы доктора всегда с ним всю научную часть согласовывали, а потом уже на радио или в телевидение шли. На самом деле никакие они и не доктора, в том смысле, что не врачи, они ведь не лечат ни людей, ни зверей, а просто всех изучают и ставят эксперименты. Доктора у нас на проекте это все равно что ученые.

Хотя Василевский – он все-таки Павлушу, как я понимаю, хотел вылечить. Я помню, как Павлушу к нам привезли. Он был очень худенький, как будто бы невесомый, а кожа прозрачная, все жилки под ней просвечивали. Глаза голубые, огромные, и кудри золотые на голове, и так он всем хорошо улыбался, как ангел. Болезнь у Павлуши была какая-то неизлечимая, ничего ему не помогало и становилось все хуже, поэтому его из детдома привели к Василевскому добровольцем, чтобы он в нашем эксперименте участвовал и, бог даст, поправился. Это я так говорю «в нашем» - на самом деле я сначала к проекту отношения не имел. Я в коломенском НИЦ тогда младшим лаборантом служил, ухаживал за подопытными зверьками – лягушками, мышками, а еще у нас маленькие мухи жили… В мои обязанности входило зверушек и насекомых кормить, убирать за ними, чистить террариумы и клетки, ну и трупики убирать. Утилизировать. Так это называлось. Работу свою я любил, все, кроме утилизации. Зверушки у нас жили хорошие, добрые, я с ними про себя разговаривал, давал им разные имена, и некоторые мышки у меня ели с рук.

А с Павлушей я познакомился так: он ко мне приходил на мышек глядеть. Уже после того, как ему лекарства ввели, но эффекта тогда еще не было видно. Каждый день приходил, со всеми крысами, мышками говорил, и со мной говорил, и вовсе не думал, что, раз мы не отвечаем, бессловесные твари, значит, не слышим. Особенно Павлуша одну мышку любил. Она ему: «пи-пи-пи», а он ей: «Бедная мышка, не бойся, все будет у тебя хорошо, Степан Иваныч о тебе позаботится». А мне говорил: «Вы ведь не дадите эту мышку в обиду, Степан Иваныч?», а что я мог ответить, только мычал, я даже кивнуть не мог, ведь это было бы все равно что соврать, ведь я-то знал, что не сегодня, так завтра ее от меня заберут, а потом мне ее придется утилизировать. Ну разве что я мог ее не утилизировать, а в земле схоронить – а больше ничего я для нее сделать не мог. И вот я стоял перед ним, мычал, а он смотрел мне в глаза и тихо так говорил: «Все будет хорошо, вы не бойтесь, Степан Иваныч». Хорошие у него были тогда глаза, голубые, с синими искорками, и ресницы длинные, загнутые, как у девочки. Я смотрел в них и верил, что все будет хорошо. И мышка, наверное, верила. Жаль, что теперь у Павлуши нету ресниц, и искорок в глазах нет, глаза у него теперь такие темные, выпуклые… Так вот, он каждый день приходил, в одно и то же время всегда, у него там какой-то перерыв в процедурах был, так что когда однажды он не пришел, я сразу понял, что что-то с моим Павлушей не так, и пошел на пятый этаж, где его палата была.

К Павлуше меня в тот раз не пустили, хотя я очень просил, и знаками показывал, и на бумажке писал – «пустите!». И в тот же день забрали у меня павлушину любимую мышку и с ней еще трех, я потом те три трупика утилизировал, а павлушину рядом со свалкой зарыл и палочку в то место воткнул.

А через неделю Василевский ко мне сам пришел и жест рукой сделал – иди, мол, за мной. И вот привел он меня в палату, где раньше Павлуша был, а там на больничной койке что-то под одеялом лежит, но по форме на тело совсем не похоже, а скорее как будто большое яйцо.

Василевский, когда увидел то одеяло, ужасно стал злиться, в коридор сразу выбежал и долго на кого-то кричал:

- Кто накрыл? Почему накрыл? Сколько раз говорить, что подопытного нельзя накрывать!

А в ответ там голос бубнил – молодой, перепуганный:

- Не могу смотреть на него… ну не могу я смотреть… и слышать я его не могу… через одеяло не слышно… а так все время там у него что-то булькает и хрустит… я не могу… не могу я…

А я, пока они спорили, одеяло тихонько снял – а там и правда как будто большое яйцо, только снаружи не гладкая скорлупа, а багровое что-то, бугристое, вроде коросты - как на ране бывает, если, например, коленку сдерешь.

Помню, я тогда к этой корке щекой прижался. Если б мог я кричать, закричал бы: «Павлуша! Что они с тобой сделали?». Но язык мой не подчиняется мне, такой уж я от рождения. Так что я просто тихо, прижавшись к нему, сидел, а потом почувствовал, что щеке моей и уху стало тепло, и что будто он меня с той стороны утешает, как раньше, только без слов. Вместо слов услышал я морской шум – я на море никогда не был, но однажды мне ракушку давали послушать - так вот там, под павлушиной скорлупой, звучало похоже, словно волны глядят песок и нашептывают тихую колыбельную. А еще как будто бабочка шуршит крыльями.

___

 

Я, наверное, под эту колыбельную задремал, потому что даже и не заметил, как в палату кто-то вошел. А очнулся я от женского голоса:

- И не страшно тебе с ним сидеть? Отодвинься!

Это Лена была, медсестра, она какой-то аппарат с экранчиком рядом с павлушиной койкой настраивала. Мне Павлуша про нее говорил, что она очень добрая и красивая, и уколы небольно делает. За спиной у Лены стоял Василевский и что-то говорил ей научное, но смотрел при этом не на экранчик, а на ленину шею. У нее была красивая шея, длинная и тонкая, как у лани. Хотя вообще-то, я лань никогда не видел, так что, может быть, у лани шея совсем другая, но я слышал, что про красивых женщин так говорят. Шея как у лани и глаза как у лани, испуганные. Я хотел ей ответить: почему же должно быть страшно, разве ракушка морская или куриное яйцо – страшно? Но сказать ничего как обычно не смог, только отодвинулся, как она просила, замычал и головой помотал.

- Слабоумный он что ли? – спросила Лена у Василевского, и глаза у нее сделались злые. Я не знаю, бывают ли такие у лани, по-моему, нет. Зато такие точно глаза я видел у лишайной собаки, которая на свалке рядом с нашим НИЦ раньше жила. Я ей иногда кости кидал, но руками не трогал – и правильно. Она потом заболела бешенством и ее сторож убил, а мне труп велел утилизировать.

- Он немой, - сказал Василевский. – Может быть, возьму его к нам за куколкой ухаживать… Ты УЗИ начинай.

Я его понял: «куколка» - это теперь Павлуша, и кивнул. Слово было детское, ласковое, мне понравилось. Что такое УЗИ, я тоже знал. Мне когда-то делали. Это не больно.  

Лена выдавила на куколку из тюбика прозрачный сироп и стала размазывать по поверхности гладкой штуковиной с датчиком. На экране появилось какое-то мельтешение – будто маленькие мушки роятся. Лицо у Лены было такое, будто ее тошнит.

- Что там у нас сегодня? – спросил Василевский, а сам при этом Ленину руку, которая двигала датчик, своей накрыл. Ее рука была в прозрачной перчатке, его – тоже.

- То же самое, - раздраженно сказала Лена. – Такая же каша внутри.

- Неправильно, - Василевский убрал свою руку. – Активность сегодня выше. Что-то там складывается…

- Активность каши, - скривилась Лена. – Мне противно к этому прикасаться.

Я не понял, про какую кашу они говорят и почему им кажется, что они ее видят. Как можно узнать, что там, внутри, когда все закрыто? Я хотел бы сказать им, что внутри там что-то хорошее, там играет тихая музыка, там песок и морские волны, и бабочки, там рождается жизнь – но я нем, а они были глухи, они не слышали музыку. Я испугался, что они уничтожат павлушину «куколку», потому что она им не нравится, и застонал от бессилия. Василевский вздрогнул и обернулся ко мне – он явно забыл, что я тоже в палате.

- Если хочешь с ним быть, - Василевский кивнул на куколку, - Оставайся. Надо корочки снимать, увлажнять, измерять температуру поверхности. И вообще следить, все ли с ним в порядке.

Я закивал.

- Другие с ним быть не хотят, боятся. Паша мне говорил, что ты все слышишь и понимаешь, только кажешься дурачком. Так что я тебе сейчас объясню, как новому участнику проекта «Метафморфоза», чем мы здесь занимаемся, чтобы ты не боялся. Поймешь?

Я опять покивал, как мог энергично, чтобы они во мне не сомневались. Леночка захихикала – явно надо мной. Василевский почему-то заулыбался. Непонятно, что я сделал смешного.

- У многих насекомых выделяется специальный гормон экдизон, отвечающий за метаморфоз, то есть за превращение, скажем, из гусеницы в бабочку.

- Или из червя в муху, - встряла Леночка. Василевский кивнул, аж пополам согнулся, как клоун, и продолжил:

- Когда экдизон начинает активно выделяться взамен прежнего, ювенильного, запускается механизм превращения.

Я почувствовал, что перестаю понимать, о чем речь – не потому, что я дурак, а потому что просто не знаю некоторых слов, - но опять закивал, чтобы они не догадались. Мне хотелось, чтобы меня взяли в проект, к Павлуше.

- …Но существуют паразиты, которые, попав в организм насекомого, «отключают» выработку экдизона. Напротив, паразит заставляет гусеницу вырабатывать все больше и больше ювенильного гормона, она растет, растет, увеличивается в размерах - но так никогда и не окукливается и не превращается в бабочку.

Это я понял. Однажды я видел огромную гусеницу – наверное, как раз из таких. Я замычал, чтобы они знали, что я все слышу – иногда люди думают, что я еще и глухой – и медсестра опять рассмеялась, а потом просунула свою руку в прозрачной перчатке Василевскому между ног.

- Расскажи еше раз, как растет и увеличивается в размерах, - сказала она сквозь смех.

- Он понял. Он умный, - ответил ей Василевский, и я подумал, что Василевский – хороший человек, а Лена – плохой, Павлуша в ней ошибался.

- …Так вот, теперь перейдем к главному. У человека есть ген, очень напоминающий ген насекомых, отвечающий за выработку экдизона и метаморфоз – однако он с самого рождения выключен. Грубо говоря, некий паразит блокировал его в человеке на генетическом уровне. Нужный гормон не выделяется и человек просто растет, увеличивается в размерах…

- Увеличивается в размерах… - пропела Лена, поглаживая его штаны. Я разозлился – зачем эта дура мешает доктору говорить о науке, но Василевский, добрая душа, на нее не обиделся, а поцеловал ее в шею и спокойно продолжил:

- … вместо того, чтобы в пубертатном возрасте пройти через превращение. Так вот, мы провели Паше заместительную гормональную терапию. Он все равно был тяжело болен и обречен. А после превращения болезнь отступит. Сейчас он в стадии куколки.

Из-за непонятных слов я так перенервничал, что даже вспотел. Но мне показалось, что самое главное я все-таки ухватил. Я вынул из кармана блокнотик и ручку – всегда их ношу с собой на случай, если нужно сказать что-то важное, - и написал: «У него будут крылья как у ангела?».

Прочитав мой вопрос, Василевский пришел в восторг от того, насколько точно я ухватил самую суть научного объяснения.

- Ты посмотри, а! – он возбужденно тряс листочком перед носом у Лены. – Ты посмотри, как он понял! Как он поставил вопрос! То есть смотри, человек с его интеллектом способен достроить логический ряд: личинка – куколка – крылатое существо...

Я был польщен.

- Но – «ангел»! - продолжил он, вскочил и принялся расхаживать по палате. - Это же народное сознание, а! Вернее, подсознание в чистом виде. Подкорка! Чего удивляться, что люди ждут от нас ангела? Что сюда таскаются все эти фрики и батюшки? Тут дело не в религиозных фанатиках. Это – народ, - Василевский ткнул в меня пальцем и мне стало прямо жарко от гордости. – Для народа человек с крыльями - равно ангел.

Я покосился на Леночку – хотел увидеть восхищение в ее глазах, ну или если не восхищение, то хотя бы стыд – теперь ведь ясно, что я не слабоумный, я все понимаю, не хуже, а даже лучше, чем весь народ. Но в Леночкиных глазах была скука. Она, кажется, даже не слушала, что говорил Василевский. Она стирала с куколки гель целым ворохом салфеток и старалась не прикасаться к поверхности кокона даже перчаткой. Я жестами показал ей, что готов протереть куколку сам. Она посмотрела на меня как на сумасшедшего, отдала мне салфетки и вышла.

- Нужна масштабная научная пропаганда, - продолжал Василевский, то ли не заметив, что Лена вышла, то ли обращаясь уже ко мне. – Подробная, объективная информация о проекте в СМИ и в социальных сетях – а не это истеричное мракобесие, которое прет отовсюду сейчас! Все эти ангелы, демоны, - он повысил голос. – Весь этот бред! Вся эта хуйня! – он уже орал.

Я удивился, что Василевский сказал неприличное слово. Все же ученый, образованный человек.  И еще я не совсем понимал, почему он вдруг разозлился: только что ведь меня хвалил. Может быть, потому, что я протираю куколку, не спросив у него?

Я страдальчески замычал – да, есть у меня такое отработанное мычанье-поскуливание, чтобы вызвать жалость – для тех случаев, когда какая-то опасность, например, побить собираются или отобрать сумку.

Василевский мгновенно смягчился и даже похлопал меня по плечу. И сказал по-доброму:

- Как именно будет выглядеть подопытный после метаморфоза, мы точно не знаем. Но ты прав, ученые действительно предполагают наличие крыльев. Однако к ангелам наш эксперимент отношения не имеет, и к сатане тоже, это очень важно понять. 

Как я понял, Василевский был человек неуравновешенный, но хороший, я его полюбил. И за то, что ко мне был добр, и за то, что Павлушу пытался вылечить. Жаль, что Отец уволил его с проекта. Тем более жаль, что его посадили в тюрьму. Новые доктора никогда не обсуждают со мной научные темы. Они считают, что я дурак.

А Леночку Отец не уволил. Говорят, она написала какое-то письмо против Василевского, и еще отдала Отцу диктофонные записи, где Василевский говорил что-то плохое про церковь. Сейчас она едет с нами. Вся разряженная, в платье из золотой чешуи. 

Лучше бы Леночку посадили в тюрьму. Она Павлушу не любит. Она говорит, что Павлуши вообще больше нет, а этот, каким он стал, не Павлуша, а монстр. Она нарочно делает ему уколы больно, и чтобы долго потом заживало. Павлуша, когда ее видит, всегда грустит, помнит, что раньше она была к нему ласкова. Водичку он у нее не берет и ей не поет.

Дура она. Не понимает, чего лишена. Никто не понимает, не знает. Ведь как он поет! Когда он поет, я не просто становлюсь счастлив. Я чувствую, как будто раньше, до песни, я был мертвецом, а песня меня воскресила, и пока она звучит, я живой.

___

 

В первый раз я Павлушину песню подслушал: пел он не мне. Он тогда только дня три, как вышел из кокона, и его отпустили во двор прогуляться, подышать воздухом, под моим присмотром – потому что кроме меня он ни с кем идти не хотел, начинал биться, и Отец боялся, что он крылья себе порвет – уж очень они у него тонкие, полупрозрачные, как у стрекозы или мухи, только большие. За нами обоими следили камеры. А на шею Павлуше надели специальный ошейник – если Павлуша вдруг решит убежать или улететь (хотя он не летал), этот ошейник его очень больно внутри ударит, так мне объяснили - и Павлуша какое-то время не сможет двигаться.

И вот ходил он по кругу, медленно, вокруг главного корпуса НЦИЦ, а потом остановился у свалки, рядом с местом, где я мышку похоронил, – я там палочку тогда воткнул, она так и торчала, - постоял-постоял, и запел, не открывая рта. Я тогда впервые услышал его стонущую сладкую песню – и почувствовал, будто плыву по медовой реке, и глотаю мед, и дышу им, и мед течет в моих венах. Но глаза мои оставались открыты, и сквозь лучистую, янтарную пелену я увидел, как палочка, которую я когда-то воткнул, зашаталась и упала на землю, а из груды мусора, как из норки, вышла белая мышка. Я не знаю, что за мышка это была – может быть, сбежала из лаборатории и поселилась на свалке, иногда так бывает, – но на ту, что я когда-то похоронил, она была очень похожа. Ее белая шерстка блестела. Продолжая петь, Павлуша взял ее в руки, - я видел, как дрожат ее усики, - а потом впервые расправил свои полупрозрачные крылья. В золотисто-зеленой влажной поверхности, точно в сказочном лесном озере, отразился луч солнца, на миг меня ослепив. Я зажмурился, а когда открыл глаза снова, Павлуша лежал неподвижно, уткнувшись в мусор лицом. Сработал ошейник: чтобы не улетел.

Я взял его на руки – после превращения Павлуша стал совсем легким – и понес в корпус. На свалке осталась валяться мертвая мышь. В побуревшем гниющем тельце копошились черви и мухи. Как я мог принять ее за живую, сам не пойму. 

Павлуша с тех пор ни разу не расправлял до конца свои крылья – так, приоткроет и тут же захлопнет. Они стали тусклые и покрылись чем-то похожим на пыль. Когда он идет, эта пыль осыпается с его крыльев, как пепел с обгоревшей над огнем бабочки.

Сейчас все сиденье покрыто этой грязно-серой пыльцой – я замечаю ее, когда мы наконец подъезжаем к главному храму и я помогаю Павлуше подняться. На подлокотнике я нахожу целый кусочек крыла – мягкий лоскуток Павлушиной плоти. Небольшой, размером с человеческий ноготь, - но это все равно дурной знак. Он очень слаб, он с каждым днем угасает, он рассыпается в прах – а я не знаю, как мне ему помочь.

«Ну почему ты не кушаешь?», - говорю я ему в своей голове. – «Павлуша, все должны кушать». Он молча смотрит перед собой немигающими, подернутыми лиловой пленкой глазами. Его глаза большие и выпуклые, в пол-лица, и ему не нужно поворачивать голову, чтобы увидеть меня. Ну почему он не кушает? Мы предлагали ему все на свете, от цветочной пыльцы до сырой говядины. Он даже не стал пробовать. Возможно, болезнь, убивавшая его до превращения, вернулась опять? Недавно я написал этот вопрос на бумажке и показал его Доктору, но тот сказал: нет. Сказал, болезнью, которой болел тот мальчик, оно не может болеть. У мальчика было заболевание крови, а у него крови нет. Тот мальчик. Как будто Павлуша – это кто-то другой.

Ну, значит, он угасает, потому что не кушает.

___

 

Главный храм – белоснежный, его освещают прожектора. Вокруг, сколько хватает взгляда, толпятся люди – темные суетливые фигурки облепили и площадь перед храмом, и лестницу, ведущую ко входу, и мост, и набережную, и проезжую часть, и все окрестные улицы. Как будто храм - это пирожное со сливочным кремом, которое кинули в муравейник. Муравьиная дорожка для нас – от дверей автобуса к дверям храма – огорожена металлическими решетками. С внутренней и с внешней стороны решеток полицейские образуют живую цепь. Они стоят в два ряда, сцепившись руками, чтобы мы могли пройти нетронутыми через толпу.  

Мы идем – Павлуша в центре, Отец по правую от него руку, я по левую, сзади Доктор, Лена и весь остальной персонал. На Павлуше – покрывало из плотной ткани, чтобы его никто не увидел. В покрывале - прорези для глаз, чтобы видел, куда идет, он не должен спотыкаться и смотреться нелепо. Тем не менее, он еле переставляет ноги. Мы с Отцом притворяемся, что слегка поддерживаем его под руки, но самом деле практически его волочем, со стороны это не заметно, никто ведь не знает, какой он удивительно легкий. Как мотылек.

Я уверен, что под покрывалом Павлуше плохо. Оно слишком жесткое и тяжелое для его обнаженного ломкого тела. В толпе кричат:

- Ангел! Ангел Господень! – и тычут в Павлушу пальцем. У них иконы и изображения ангелов. Херувимы, серафимы, архангелы. Они орут и брызжут слюной, две женщины раскачиваются и трясут головой в религиозном экстазе, кто-то кого-то душит, у девочки-подростка закатились глаза, изо рта идет пена. У них распятия, транспаранты, воздушные шарики и флаги России.

- Слава Господу! Враг рода человеческого, паразит, посрамлен!

- И ныне ангел!

- Ангел!

- Славяне, возрадуемся! Православные!

- Россия – вперед!   

От каждого крика Павлуша вздрагивает и шарахается в сторону, но мы его крепко держим. Так крепко, что, я боюсь, мы можем ему что-то сломать. Его конечности хрупкие, как стебли растений, в них нет костей, только что-то вроде хрящей.

Какая-то бабка держит над головой изображение многоногой клыкастой твари и визгливо кликушествует:

- Паразиты! Паразиты в нас! От собак, от кошек, от мышей, от крыс, от свиней, от мух паразиты! И от дьявола паразиты!

Семь женщин в черных платках пытаются прорвать оцепление. Они лезут через полицейских, визжа и морщась, словно через колючую проволоку, они пытаются расцарапать их прозрачные шлемы, раз уж не могут добраться до глаз.

- Пропустите нас к ангелу, твари, уроды, звери! Ангел – общий! Имеем право! Ангел для всех!

Полицейские с силой швыряют баб на асфальт, не размыкая рук, пинают их, лежачих, ногами. На полицейских бросается с ревом низкорослый мужик, в его руке блестит что-то черное, слышатся выстрелы, брызги крови летят на нас, на темное покрывало Павлуши. В толпе – визг, рядом с нами – хрип умирающих. Кто-то сильными, грубыми руками в перчатках хватает нас сзади, и вот уже не только Павлушу, но нас всех, включая Отца, волокут к храму, заталкивают в роскошные золоченые двери и закрывают их у нас за спиной.

Я сдергиваю покрывало с Павлуши – над нами поднимается облако серой пыли с его крыльев - живой. И вроде бы ничего не сломано. Он медленно сгибает в суставах четыре ноги и садится на корточки, руками закрывает лицо. Сейчас он похож на плачущего ребенка. Но он не умеет плакать, у него нет слезных желез.

Из-за дверей слышатся выстрелы, свист, какое-то шипение и крики. Я представляю, что это многоголовый змей шипит, вырвавшись на свободу.

- Слезоточивый газ, - комментирует Доктор. Он очень бледен.

Отец, напротив, весь красный. Он сипло выдыхает:

- Пиздец. Фанатики.

Я даже немножко радуюсь грязному слову. Здесь, в храме, так нестерпимо светло и чисто, здесь столько сияния, столько золота, свечей, электричества и икон, что немного грязи не помешает.

- Здесь слишком светло, - словно прочтя мои мысли, говорит Доктор. – Его будет хорошо видно. Во время презентации придется погасить свет, оставить одни только свечи.

- Все равно разглядят, - отвечает Отец. – Такой урод, прости Господи.

- Так мы же его загримируем, Отец, - включается Леночка. – Все сделаем в лучшем виде.

Про грим я впервые слышу, при мне они это не обсуждали. Вытаскиваю из кармана блокнотик, чтобы написать «Нельзя грим», но ручка выпала там, в толпе. Нельзя ему делать грим. Там химия всякая в краске, а у него такая кожица тонкая, нельзя, нет.  

- Чего мычишь? - морщит красную морду Отец. – Заткнись, идиот.

Он долго и неприятно рассматривает Павлушу – как будто жука, которого поймал, а теперь никак не решит, что лучше с ним сделать – оторвать лапки, или разрезать на две половинки, или просто раздавить, чтоб не мучился, ведь так оно милосерднее. Отпускать жука он явно не собирается.

А я, когда уезжали из НЦИЦ, зверушек всех отпустил. Лягушек, мышей, крыс и мух. И ничего мне за это не было, потому что я – член проекта. Я и Павлушу бы отпустил, и сам бы за ним ушел – без меня-то ведь он не справится, за ним уход нужен – да только ошейник этот ужасный они с него не снимают. А пульт управления Отец при себе держит. Говорят, что он прямо в его крест вделан.

- За сутки он сдохнет, - наконец изрекает Отец. – Надо его завтра с утра народу являть.

- Но ведь назначено… - неуверенно возражает Доктор. – И випы, и… - он показывает пальцем куда-то вверх, на купол церкви, - …и первые лица на послезавтра приглашены.

- И что мы им послезавтра, труп показывать будем? – визжит Отец. – Или, может быть, хуй покажем?

Еще одно слово, как будто плюнули грязной слюной на свечу. Вот я бы не говорил грязных слов, если бы мог говорить...

- До послезавтра он не доживет, ты на него погляди, – продолжает Отец спокойнее.

Врешь, врешь, - говорю я в своей голове. Павлуша не умирает. Павлуша, ты не умрешь, не слушай его…

 – …Предупредим випов, что презентация будет раньше. По просьбам трудящихся. Скажем, народ терпеть больше не может, и так уже смертоубийство у храма. Ну, что-нибудь в таком духе.

- О’кей, - говорит Доктор.

Отец кривится – ему не нравится слово «окей», оно для него грязнее, чем «хуй».

- Да будет так, - поправляется Доктор. – Еще нам нужно еще решить, как будет народ прикладываться. К ноге? Или к крылу? Или к ручке?

- К крылу не надо, у них тогда все губы будут в этом дерьме. К руке тоже не вариант – слишком близко от морды, все разглядят. Пусть лучше к ногам. К задним. Запустим их двумя потоками, будут прикладываться к левой и к правой. А средние мы как-то подвяжем и под костюм спрячем. У ангела ведь шесть конечностей не бывает. Шесть крыльев, разве что-э-э… - Отец выворачивает рот в широком зевке и крестит его рукой. – Давай-ка, Лена, бери гримершу и начинайте уже сейчас.

Нельзя сейчас начинать! - кричу я у себя в голове, но все, кроме Павлуши, меня не слышат, а слышат только мычание. – Нельзя, Павлуше нужно поспать, он устал!

- Заткнись, - говорит Отец, даже не взглянув в мою сторону. – Пойду отдохну немного.

Он пересекает зал и скрывается за алтарем. Приходит гримерша – эта девка с нами в автобусе ехала, а я еще удивлялся, что не видел ее до сих пор на проекте.

___

 

Павлушу гримируют в специальной комнате. Икон здесь нет, зато есть зеркало во всю стену, а на другой стене – большой телевизор. И черный кожаный диван, мне сказали сидеть на нем. Сначала меня вообще не хотели пускать, но Павлуша стал так биться и дергаться, трясти крыльями, что мне разрешили при нем остаться – испугались, что иначе помрет на месте.

В гримерной пахнет холодной кожей мертвых зверей и теплым, душным Павлушиным страхом. Цветочные ароматы косметики не могут его заглушить. Павлушин страх пахнет горькой полынью и болотной гнильцой, осенними грибами и прелыми листьями, и птичьими яйцами, пролежавшими слишком долго на солнце, и еще почему-то кровью. Хотя ведь Доктор сказал, что крови в нем теперь нет.

Но внешне Павлуша спокоен – медсестра вколола ему успокоительное, чтобы не дергался. Ту девушку, которая должна была делать Павлуше грим, увели: ей стало плохо, когда она прикоснулась к павлушиной коже. Не понимаю, что вызывает у них такую брезгливость. У них самих ведь кожа гораздо противнее. У них прыщи, морщины, и черные точки, и кожный жир. А у Павлущи все чисто, гладко, опрятно…

Вместо той девушки теперь другой человек. Его специально привезли на машине с мигалками. Обычно он гримирует мертвецов в морге – которые, например, после автокатастроф, с раскуроченными лицами. Они позвали его, потому что он не станет бояться Павлушу. Павлуша для него – это все равно что мертвец.

Но ведь Павлуша – живой, я вижу, как ему больно, когда гример красит в белый цвет его прозрачные крылья.

Рассвело. Леночка щелкает пультом, включается телевизор. В утренних новостях говорят, что презентация «Божественной метаморфозы» состоится сегодня в полдень. Показывают счастливые лица людей, столпившихся вокруг нашего храма. Про человеческие жертвы на этом канале не сообщают, но Лена включает другой, иностранный. Я не понимаю, что там говорят, но на экране, на фоне нашего храма, окровавленные тела на носилках и на асфальте.

…Поверх краски к павлушиным крыльям они хотят приклеить белые перышки. Это нельзя! – кричу я в своей голове. – Слой краски и перья, это слишком тяжело для таких тонких крыльев, они не выдержат веса! Павлуша съеживается, складывает крылья плотной гармошкой, но они их расправляют насильно. Лена держит крыло, гример приклеивает перья. Павлуша сгибается пополам и срыгивает серебристую слизь, несколько капель попадает на чешую ее платья. Лена кричит и бьет Павлушу рукой по лицу. Он закрывает лицо руками, но я успеваю заметить, что тонкая блестящая кожица у него на щеке порвана, из ранки проступают прозрачные капли, как слезы.

Я убираю за ним, стираю с пола серебристую слизь, я оттираю несколько пахнущих яичком капель с чешуйчатого рыбьего платья, и все это время прозрачные капли из его ранки капают на пол. И я понимаю, что слез нет у него в глазах, потому что они наполняют его всего, они у него вместо крови.  

Гример закрашивает Павлушины огромные глаза голубым, а Лена снова щелкает пультом, переключая каналы. Своими новыми, слепыми голубыми глазами Павлуша смотрит в зеркало, а в зеркале отражается телеэкран, с которого на него смотрит Отец.

Это повтор одного из ток-шоу с участием Отца, их очень много показывали в последнее время. Отец сидит в кресле, в круге белого света, довольный и лоснящийся, на животе его – большой крест. В другом кресле – вокруг него тоже круг, но гораздо бледнее – Доктор, причем не тот, который на проекте сейчас, а предыдущий. А в третьем кресле, погруженном во мрак – ведущий программы. Лица его почти не видно, голос звучит по-козлиному:

- Вы утверждаете, что некий паразит, на генетическом уровне, на протяжении тысячелетий, мешал человеку развиваться согласно своей природе?

- Своей божественной природе, - важно поправляет Отец.

- Об этом вы обязательно скажете, Отец, но сейчас мой вопрос – к человеку науки.

- Да, утверждаю, - нерешительно говорит Доктор.

- То есть паразит – это своего рода предохранитель?

- Можно и так сказать.

- Таким образом, мы вполне можем предположить, что этот «предохранитель», мешающий превращению, не от Сатаны, а от Бога, чтобы человек не стал зверем? Какие основания у вас утверждать, что ваше творение, прошедшее через метаморфоз, не сатанинское, но божественное?

…Гример размазывает по лицу и телу Павлуши тональный крем – пытается придать его коже младенчески-розоватый оттенок. Павлуша дрожит. Его кожа становится искусственно розовой, как у резинового китайского пупса.

В телевизоре Доктор молчит, испуганно глядя с экрана прямо на нас, на Павлушу – как будто ждет от него подсказки. Лицо Доктора демонстрируют крупным планом, на лбу вызревают, как угри, мутные капли пота.

- Позвольте, я приду на помощь коллеге, - Отец улыбается на экране, но я-то знаю эту улыбку, он совершенно взбешен. – «Паразит от бога» быть просто не может, это ересь. Паразит – враг рода человеческого, и ныне мы нашли способ его побороть! - зал взрывается аплодисментами, Отец терпеливо выдерживает паузу. - Творение наше, как вы изволили выразиться, - существо чистое, кроткое и безгрешное.

- А чисто внешне? – блеет ведущий. – Похож на ангела?

- Не берусь судить, - строго отвечает Отец. – Но когда завершилась метаморфоза и появился нащ Павел, я понял, что уже видел его прежде, на картинах итальянских мастеров Возрождения. 

…Гример приклеивает к гладкой Павлушиной голове парик с золотыми кудряшками. Вместе в Леной они вытягивают его средние ноги вдоль тела и обматывают бечевкой, Павлуша не сопротивляется. Они надевают на него блестящую накидку. Павлуша теперь похож на Петрушку из балагана. Я чувствую, как ему тяжело и плохо под слоем краски, синтетики, клея, крема и перьев.

Я отхожу к окну, чтобы не видеть, хоть минуту не видеть, что они с ним сотворили.

- А чем он питается? – слышится голос ведущего.

Я смотрю вниз, в толпу. Они дерутся, они рвут и кусают друг друга - как собаки за кинутую хозяином кость. Растерзанных топчут. Кортежи випов едут прямо через толпу, давя тех, кто не хочет или не может уйти с пути.

- Не будет преувеличением сказать, что он питается святым духом, - сообщает Отец из телевизора. – Он только пьет воду.

___

 

Ты только пой, Павлуша, - говорю я ему в своей голове. Ты главное, пой. Не знаю, что еще тебе может помочь.

Когда в полдень открываются двери храма и многоголовый человеческий змей врывается к нам, я понимаю: они не примут его. Он не похож на те изображения ангелов, которые они с собой тащат. Они не поверят в его раскрашенные голубые глаза и синтетические светлые кудри. Под слоем краски и тонального крема – чужак, под перьями – пепел. И вместе с пеплом эти плохо приклеенные белые перья уже осыпаются с крыльев.

Павлуша на возвышении, размалеванный и безмолвный, в свете свечей. Его золотая накидка скрывает пару лишних конечностей и ошейник на шее. Это сейчас они идут, чтобы целовать ему ноги; когда разглядят – растерзают. Это сейчас их лица кривятся от любви и восторга – через минуту будут гримасы отвращенья и ненависти.

Их рты раззявлены в восторженном крике, и в этом крике тонет приветственная речь Отца, которую он так долго готовил.

- Братья и сестры… Час настал… Возрадуемся… Враг человеческий… Минуту внимания!.. Наш проект уникален… Мы посрамили… - время от времени срывающийся голос Отца выныривает из бурлящей пены их крика. Но они не собираются слушать Отца, они хотят слышать ангела. Отец обиженно теребит свой огромный крест. В этом кресте, с внутренней его стороны, есть специальные кнопки – они управляют ошейником на шее Павлуши. На случай, если он вдруг попробует улететь.

Но он не пробует. Своими нарисованными голубыми глазами Павлуша кротко смотрит в толпу. Ты только пой, говорю я ему про себя. Когда ты поешь, свершается чудо. Они пощадят тебя, только если ты будешь петь!

Он слышит меня. Не раскрывая рта, едва слышно, затягивает свою сладкую песню. Она как шелест крыльев бабочки-однодневки, она как нежные вздохи.

Пой, пой! Когда ты поешь, рожденные в муках вспоминают блаженство материнской утробы. Когда ты поешь, из мужских сосков течет мед, а женщины его собирают его в свои теплые соты.

И он поет. Его песня – как стоны любви и боли.

Не останавливайся, пой громче, иначе погибнешь! Когда ты поешь, старики молодеют, а мертвые наполняются жизнью…

Павлуша теперь открыл рот и поет все громче. Так громко, что его песня слышна во всех концах храма. Его вздохи напоминают жужжание, его стоны - гудение тысячи насекомых. Его песня сейчас прекраснее, чем когда-либо. И я чувствую, как она жалит и оживляет мой мертвый язык.

И тогда, перекрикивая толпу, перекрикивая его песню, я говорю:

- Всем молчать и слушать!

Мой голос сильный и чистый. Все умолкают. А Павлуша поет.

Я иду к Павлуше и сдергиваю с него парик и золотую накидку. Я иду к Отцу и сдергиваю с него крест.

- Отпусти, - приказываю Отцу. Тот послушно нажимает на кнопку, и ошейник спадает с Павлушиной шеи. Он не спеша расправляет крылья, белые перья кружатся в воздухе.

Его рот – как темная трубочка, через нее он трубит свою песню. Его рот – как хоботок гигантского слепня. В глубине хоботка я вижу тонкие черные иглы.

И тогда я говорю толпе:

- На колени.

И все встают на колени, а я встаю рядом с ним.

Пусть возьмет их кровь и насытится, мне их не жалко. Он и так слишком долго отказывался от пищи.


« Назад

 

© Анна Старобинец 2017-2018