Официальный сайт Анна Старобинец
 

Рассказ «Крио»

Главная / Книги / Книги для взрослых / Рассказ «Крио»

Анна Старобинец

Крио

 

Для Саши

 

- Секс? - я смотрю в ее пухлое, доброжелательное лицо. Я прикидываю, сколько платят за материнскую теплоту, которую оно излучает. Вроде, клиника государственная – так что вряд ли очень уж много. Но, с другой стороны, это главная в стране клиника – тут и платные пациенты со всего мира, и научные эксперименты – взять хотя бы моего Оську… Так что, может, и много. Но когда я отвечу, что-то искреннее наверняка выглянет из ее понимающих глаз, сколько бы ей ни платили, - на ту долю секунды, пока она не возьмет себя в руки. Что-то бабское, лузгающее семки на лавочке у подъезда. 

- Разумеется, никакого секса, - говорю я. - Все эти двадцать пять лет. 

- Что, ни разу? – не сдержав любопытства, спрашивает сидящая внутри нее на невидимой лавочке баба. 

- Нет, ни разу. Я храню верность своему мужу.

- Такая позиция… не может не вызывать уважения, - она снова превращается в опытного психолога, работающего с родственниками терминальных больных. – Но ваш муж, к сожалению, умер. Его смерть снимает с вас все моральные обязательства. Даже религиозные клятвы содержат фразу «пока смерть не разлучит нас». Безусловно, ваша половая жизнь – это ваше личное дело. Но мне хочется, чтобы вы понимали: вы не обязаны хранить верность мужу. Самое сложное здесь…

Я улыбаюсь.  

- …принять сам факт смерти. Это очень болезненный, но необходимый этап, без которого невозможно двигаться дальше. У меня пока складывается ощущение, что за двадцать пять лет вы так и не приняли…

Я стараюсь сдерживаться, я заслоняю лицо руками, чтобы она не заметила, что я смеюсь, потому что это может им не понравиться, потому что смеяться в такой ситуации, наверное, странно. Но она сует мне пачку салфеток и говорит этим своим шелестящим и тихим голосом, изъеденным до дыр и заплат, истертым до патефонного треска поставленной на риплей задушевностью:

- Поплачьте, если вам плачется.

И я не выдерживаю – я прыскаю от смеха в ладонь, как нашкодившая малолетняя школьница.

- Я разве сказала что-то смешное? – она делает пометку в блокноте.

Черт, черт! Она сделала пометку в блокноте…

- Простите, - я уже не смеюсь. – Это у меня нервное. Просто вы говорите такие странные вещи.

- Что вам кажется странным в моих словах?

- Ну, ваше предложение перестать хранить верность мужу.

- Я вам ничего не навязываю, я просто…

- Конечно, конечно. Но, видите ли, мне шестьдесят три. Я выгляжу отвратительно. У меня двойной подбородок, обвисшая грудь, гнилые зубы и запах изо рта, складки жира на животе, я не менструирую уже тринадцать лет. Так что, во-первых, секс для меня в любом случае неактуален…

- То, что вы говорите – бодишейминг и эйджизм по отношению к себе самой. Вы как будто наказываете себя. Вы как будто сознательно не замечаете, как изменился мир вокруг нас. Мы победили рак. Мы скоро победим старость. Уже сегодня современные достижения фармакологии, заместительная гормональная терапия и бодипозитивный подход позволяют людям пожилого возраста …

- …А во-вторых, он не умер.

- Что?

- Мой муж. Он не умер. Он заморожен. Это разные вещи.

Она снова делает пометку в блокноте. Наверное, это плохо. Я открыто сказала то, о чем обещала молчать. Или, может быть, это, наоборот, хорошо? В конце концов, они проверяют меня на прочность. Да, я не должна разглашать, но я и не разглашала. За двадцать пять лет я никому не сказала ничего лишнего, я выслушивала причитания и соболезнования, я терпела сочувственные взгляды, прикосновения чужих, холодных от страха пальцев к моим рукам, предложения «держаться в память о нем» и предложения «вместе поплакать». Я старалась не плакать одна – и уж точно не стала бы плакать с кем-то из них. Я кивала и говорила, что я в порядке, что я держусь. Но внутри себя я его ни разу не предала – пусть они это знают. Ося, кстати, не любил мои слезы в те последние дни. «Что ты плачешь? Не хорони меня. Не хорони раньше срока». Я не плакала. Я не хоронила. Двадцать пять лет. Так что пусть она пишет, что хочет, в своем блокноте. Уж она-то, их представитель, - она знает правду. И я вовсе не нарушаю пункт о неразглашении, разговаривая с их представителем.

- Вы же знаете правду, - говорю я.

- Вы тоже знаете правду. Я хотела бы с вами поговорить про последние дни вашего мужа… – она быстро подглядывает имя в блокноте, - …Иосифа. Воспоминания могут быть травматичны – но это важный этап принятия.  Вы готовы?

- Да без проблем. Это праздник, который всегда со мной.

- В смысле? – она хищно заносит ручку над блокнотом. Она похожа на птицу, готовую склевать беспечного мотылька. 

- В смысле – это цитата из Хэмингуэя. В смысле – я всегда помню последние дни моего мужа Иосифа. Он всегда у меня перед глазами. За двадцать пять лет я привыкла.

- Расскажите мне.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы снова не рассмеяться. Рассказать ей? Рассказать этой резиновой, лицемерной кукле про смерть? Рассказать ей, что смерть не похожа на то, чего ты ожидаешь, даже если ты прочел о ней всё, от научных статей на английском до публикаций на форумах «Десять признаков, что ты скоро умрешь», даже если ты спросил о ней все, даже если ты видел ее на видео и на фото? Рассказать, что от раковой смерти ты ждешь истощения, бледности, худобы – а она вдруг приходит к тебе тугой, налившейся плотью, и холодными, распухшими, ярко-синими пальцами, и отекшими щиколотками, которые всегда были тонкими, как у цапли… Рассказать об этом бабке на лавочке, которая лузгает семки? Бесполезно. Она не поймет, пока сама не увидит.

- У него были длинные ноги и узкие щиколотки, - зачем-то говорю я. - Очень узкие. Сзади хрящик – не знаю, как называется – тонкий, как перепонка. У него были очень красивые ноги. Тонкие, как у цапли.

Она кивает, как китайский болванчик:

- Понимаю. Он очень похудел в последние дни?

- Нет. В последние дни он опух. Он смотрел на свои раздутые ноги и спрашивал, противно ли мне от их вида так же, как ему самому.

- Что вы отвечали?

- Я отвечала, что эти ноги – ненастоящие. И что я знаю, что там, внутри, под отеком, спрятаны другие, тонкие, как у цапли, просто сейчас их не видно. Он кивал и говорил мне, что я хорошая.

…В последние дни перед заморозкой он часто подобное говорил. Как будто вернулся к детскому и единственно правильному варианту оценки любой живой твари: плохая или хорошая... 

- …И еще он шутил, что превратился в Ждуна.

- Что такое… Ждун?

- Очень странно, - не могу отказать себе в удовольствии. – Вы не выглядите такой молодой, чтобы не помнить Ждуна. Четверть века назад это был популярный мем. Каплевидный такой персонаж как будто из теста, с толстым складчатым пузом и сложенными на нем лапками… Мой Иосиф как-то сказал, что он стал Ждуном. Потому что он теперь каплевидный. И потому что ждет смерти.

- Это очень тяжелое воспоминание, - ее голос шуршит от битого молью сочувствия.

- У меня есть и тяжелее, - говорю я. – Я кричала на него. За то, что он не дал мне детей. Все откладывал – а потом заболел… И еще – за то, что он меня обманул. Что обещал провести со мной старость – и обманул. Что оставляет меня одну. 

- Вы вините себя за это?

- Больше всего - за то, что не родила от  Оси детей. Я должна была его уговорить до того, как он заболел.

- Вы не знали, что…

- А когда он заболел, я должна была попросить его сохранить сперму. Тогда я могла бы иметь от него детей даже без него. Но мне слишком поздно пришла в голову эта мысль. Я просила Алекса, но он сказал, что уже слишком поздно. Он сказал, что сохранять сперму нужно было до химии.

- Алекс? Кто это?

В ее голосе звучит показное непонимание. Притворяется. Интересно, зачем. В любом случае, у меня нет сил играть в эти игры.

- Алекс – врач паллиативного отделения, кто же еще. Он был первым, кто честно мне все объяснил про Осю. Он сказал: «Вам тут прямо никто не скажет. Вам тут скажут: сейчас как никогда нужна поддержка семьи. Или скажут: вас ждут трудные времена. Или: мы сейчас боремся за улучшение качества его жизни, чтобы ему не было больно. Они трусы. Они не могут сказать вам правду. Я – скажу. Он умирает. Ему осталось несколько дней».

- Между прочим, в Израиле принято говорить терминальным больным и их родственникам только правду. Сомневаюсь, что наш сотрудник мог так странно отзываться о своих коллегах, которые…

- Они его не любили. Коллеги.

- Алекс – как? Как фамилия? – она снова заносит острие ручки - как клюв над мухой.    

 - Алекс Тремс, - у меня впервые возникает подозрение, что она и впрямь не из их конторы. – Вы ведь знаете Алекса Тремса? Он до сих пор здесь работает.

Она молча делает пометку в блокноте.

- Что еще вам рассказал Алекс Тремс?

Нет, все-таки она с ними. Просто решила меня прощупать.

- Алекс Тремс – замечательный доктор, - я пытаюсь замять неловкость. – Про таких говорят: от бога. Хотя поначалу он меня очень пугал. Он был слишком спокойным. И слишком честным. И глаза у него были слишком небесного цвета. Когда он говорил, по спине бежали мурашки. Поначалу он казался мне монстром. Казался ангелом смерти. Но в итоге… Сейчас я за многое ему благодарна. Не только за «Крио». Например, за то, что он посоветовал кормить Осю мороженым. Ося ведь уже ничего не мог есть – но мороженое у него получалось. Умирающим легче глотать холодное… И еще доктор Тремс научил меня разворачивать смерть.

- Что, простите?!

- Он научил меня делать Осе массаж для оттока лимфы – разворачивать течение смерти вспять. Смерть течет от центра к периферии – к пальцам рук и ног, к губам, к тонким щиколоткам, особенно если они как у цапли. Губы, пальцы и щиколотки наливаются смертью, набухают, становятся синими и холодными. Они умирают первыми. Доктор Тремс научил меня делать массаж против течения смерти - от периферии к центру, от кончиков пальцев ног к паху, от кистей рук к подмышкам. Я часами делала Осе этот массаж. Я направляла смерть вспять. На одну его ногу уходило у меня часа два – и она обретала почти что прежнюю форму, и мы с Осей видели – да, мы видели проступавшую сквозь отек цаплю. А потом я бралась за вторую ногу, и еще через два часа добивалась эффекта… Но та, первая нога за это время опять распухала до неузнаваемости…

- Значит, в этом массаже не было смысла? – в ее голосе я узнаю ужас и любопытство. Ужас всякого живого существа перед таинством, которое ему предстоит. И любопытство бабки на лавочке.

- Смысл был. Я уже вам сказала. Я направляла смерть вспять.

- Но она возвращалась.

- Да, она возвращалась…  И однажды доктор Тремс отозвал меня для беседы.

- Отозвал? Куда?

- Это важно?

- Он позвал вас в свой кабинет?

- Нет, в кафе… Он угостил меня ванильным мороженым.

Она снова делает пометку в блокноте.

- Это важно? – я беспокоюсь. - Почему это важно?

- Продолжайте, пожалуйста. Что вам сказал доктор Тремс?   

- Он сказал, что… Ему очень жаль нас с Иосифом. Что он редко видит большую человеческую любовь.  Он сказал, что готов включить Осю в программу.

- В какую программу? – она снова притворяется, что не в теме.

- Экспериментальную израильскую программу по криозаморозке. Он сказал, что до массовых клинических испытаний еще далеко. Что пока все это очень секретно и исключительно для своих. Но суть в том, что неизлечимых терминальных больных – избранных больных! – допускают в программу «Крио». С тем, чтоб годы спустя, когда будет разработана терапия, когда будут созданы лекарства от их болезней, вывести их из заморозки и исцелить. Он сказал, что гарантий никаких нет. Что обычных людей в программу вообще не берут, но что он замолвит за нас словечко.

Она снова что-то пишет в блокноте.

- И как? Замолвил?

- Да. Замолвил. Я подписала все необходимые документы. Секретные документы.

- Кто принес вам документы на подпись? Сам доктор Тремс?

- Нет, какие-то медсестры.

- Что было в тех документах?

- Я не знаю точно - я тогда не умела читать на иврите. Информированное согласие, что-то вроде того.

- Почему вы решили, что это были документы на участие в программе «Крио»?

- Они сказали, что без моей подписи не смогут совершить «процедуру по сохранению жизни». Что без подписи они просто дадут ему умереть. И настанет смерть мозга. Так что я подписала.

- А Иосиф, ваш муж, подписал?

- Нет, Иосиф… Ося, он уже не мог подписать. Он не мог дышать. Так что я все сама подписала – и его увезли на «Крио».

- Я вернусь через пятнадцать-двадцать минут, - говорит она. – Подождите меня, пожалуйста, в коридоре.

Мне не нравится ее тон. В нем – тревога и недовольство. И в нем больше нет никакого сочувствия. Я вскакиваю и бегу за ней следом, как собачонка.

Я хочу быть жалкой, как собачонка. Но при этом потенциально опасной.

  - Подождите! Поверьте, пожалуйста, я благонадежна! Я молчала двадцать пять лет! И я буду дальше молчать, если вы мне его покажете!

Она оглядывается по сторонам – не слышит ли кто – но коридор пуст. Она застывает посреди коридора ко мне спиной. Настороженно. Напряженно. Угроза сработала.

- Я надежна! И я готова! Спросите доктора Тремса! Я готова пройти ваши психологические тесты повторно! Я, наверное, отвечала недостаточно внятно. Я исправлюсь. Понимаете, мне звонил доктор Тремс! Я ждала этого звонка с тех пор, как нашли лекарство от рака. Он звонил – и сказал, что меня ждут в кабинете психолога. И по голосу, по его голосу я поняла, что это проверка. И что Осю скоро…

- Ждите здесь, - говорит она одними губами и указывает на противоположный конец коридора.

Я сижу ровно там, где мне сказали сидеть.

Я сижу, как собачка, которой велели «ждать».

Я сижу и жду моего человека. Любовь моей жизни. 

Я сижу и жду Осю.

 

Он выходит из кабинета, останавливается и поправляет очки. У него по-прежнему нет волос из-за химии, но что волосы, волосы отрастут. Он высокий, стройный и молодой, ему по-прежнему сорок лет. Он в больничных штанах, которые ему коротки. И я вижу торчащие из штанин щиколотки, тонкие, как у цапли.

Он оглядывается - чуть растерянно, чуть смущенно, - ищет кого-то взглядом.

Он бросает взгляд на седую старуху с двойным подбородком - бросает взгляд на меня. 

- Вы случайно не видели тут… с короткой стрижкой такую девушку?

Этот голос. Я не слышала этот голос двадцать пять лет.

- Нет, не видела, - мой голос дрожит, и от этого кажется еще более старым.

- Странно. Это моя жена. Она должна была меня ждать.

- Я надеюсь, вы встретитесь.

Он кивает, улыбается уголком рта и поправляет очки. И уходит. А я смотрю ему вслед. Я смотрю на его ноги – тонкие, как у цапли. А потом смотрю на свои – со вздутыми венами, с пигиментными пятнами. 

Через пять минут возвращается психолог в сопровождении какой-то врачихи. Они тихо садятся рядом со мной, одна слева, другая справа. Будто конвой.

- Я хочу кое-что сказать вам, - в голосе психолога сладкая гниль. – Это будет непросто принять. Но это необходимо. В нашей клинике никогда не работал доктор по имени Алекс Тремс. Ни в паллиативном отделении, ни в каком-то еще. В нашей клинике нет и не было разработок по криозаморозке людей. Вы действительно подписали бумаги, касавшиеся вашего мужа. В них вы дали согласие на его интубацию и введение в состояние искусственной комы. Ваш муж Иосиф провел сутки на ИВЛ аппарате и умер в реанимации. Вы отказались забрать его тело. Он был похоронен за счет государства.

- Да, конечно, - я улыбаюсь. - Я понимаю, зачем вы так говорите. Я понимаю, что «Крио» - тайна. Я никому не скажу. Спасибо вам за все, что вы для нас сделали. Спасибо, что дали его увидеть…

- Вы больны, - говорит она. – Вы больны давно, но сейчас болезнь стремительно прогрессирует. Познакомьтесь, это Ханна, наш психиатр, лучшая в своем деле.

Психиатр Ханна, лучшая в своем деле, сует мне липкую лягушачью ладонь.

- Я настоятельно предлагаю вам курс лечения в стационаре. Ваша страховка покрывает эти расходы. Я готова принять вас прямо сегодня, так что…

- Я могу съесть мороженое?

- Что, простите?

- Перед тем, как вы меня заберете, я могу съесть мороженое?

- Мы никуда вас не «заберем». Мы просто окажем вам необходимую помощь. И вы, конечно, можете съесть мороженое, тем более палата еще не готова.

 

Я кидаю монетки в аппарат на втором этаже. Это новый аппарат с новыми сортами мороженого, но стоит он ровно на том же месте, что и четверть века назад.

Я беру ванильное. Ося его любил. И сейчас, наверное, любит.

Он подходит так же, как раньше – неслышно появляется за спиной. Он практические не изменился – разве что загорел, и глаза поэтому кажутся еще голубее.

- Сколько мне осталось? – я откусываю кусочек мороженого.

- Месяц. Может быть, два, - говорит Алекс Тремс, и мурашки бегут от затылка по позвоночнику вниз. – Вам проведут терапию. Выведут вас в ремиссию. И вы убьете себя. Странно, правда? Мы научились лечить рак, но не научились лечить людей, которым не хочется жить.

- Ваша программа «Крио» еще работает?

- Конечно. После такого успеха. Вы ведь видели мужа? Кстати, волосы обязательно отрастут…

- Доктор Тремс. Вы многое для нас сделали, но я рискну попросить еще. Я хочу, чтобы меня заморозили. На двадцать пять лет. К тому времени Ося станет таким же, как я сейчас.

- Вы хотите вместе провести старость? Я угадал?

Я киваю. И он говорит:

- Я вам помогу.


« Назад

 

© Анна Старобинец 2017-2020